А попугайчик исчез с мусорного контейнера. Стряхнуло, наверное, затеянной мною возней. Пришлось ложиться животом на ржавый борт и, вдыхая вонь гнилых отбросов, выуживать сине-желтое тельце, а потом и свалившуюся с головы шляпу. Слава Богу, она упала на картонку, а не в протухшие объедки. Могли бы к воскресенью и очищать контейнеры!
Птичку я закутал в шарф.
На третьем этаже "Детского мира" я расплатился за миниатюрную пластиковую клеточку трофейными деньгами. Цены вообще-то оказались неимоверно кусачими...
- Со мной происшествие, - сказал я скучавшей казашке-продавщице. Клетку я взял для этого попугайчика. Он вывалился из окна, а я подобрал.
В скрученном наподобие гнезда шарфе беглец приоткрыл глаза, хотя головка у него валилась на бок и крылышки раскорячились.
- Ой, да он умирает!
- У вас доброе сердце, - сказал я заискивающе. - Если дать попить и поклевать чего-нибудь, оклемается... Не хотите взять себе? Вместе с клеткой... Если необходимо, я оплачу вперед и корм...
- Ой, да у меня дома кошка!
- А если он поживет в клеточке здесь? Детишкам радость, привлечет покупателей...
Детишек и покупателей, правда, не было. Эскалаторы гоняли пустыми. Просторная торговая точка и внешне, а теперь и изнутри казалась бутафорским механизмом отмывочной машины для наличных, добываемых где-то в другом месте.
Продавщица испуганно оглянулась в сторону прилавка, где паковались покупки.
- Ой, менеджер не разрешит!
Господи, подумал я, отчего на меня вешаются в неподходящее время и в неподходящих местах бродячие кошки, собаки и теперь ещё попугай?
Покойная мама сказала, когда в Харбине я приволок домой брошенного старого, с седыми бакенбардами скотч-терьера: "Это не он, это ты к нему пристал!" Терьер понимал, что погибнет, но хвост держал торчком... Вне сомнения, если разбираться по жизни, к свободолюбивому или сексуально озабоченному попугаю пристал я, а не он ко мне. Ничего не возразишь. И что теперь делать?
- Возникли какие-то проблемы? - спросил симпатичный очкарик-казах в фирменном пиджаке с бляшкой "Менеджер по общественным связям" на лацкане. Бледное лицо свидетельствовало, как быстро вытекает из него жизнь в универмаге, где не отлажена вентиляция и легкие травятся испарениями синтетических красителей от залежей пластикового неликвида.
- Я прошу разрешения оставить на пару часов в клетке, которую я купил, моего попугайчика... За ним заедут и заберут, так сложились обстоятельства... Если вы разрешите ещё и позвонить от вас, - сказал я, мямля и выставляясь придурковатым интеллигентом.
Менеджер с великодушной гордостью протянул мобильный телефон.
Ответил женский голос.
- Попросите, пожалуйста, Усмана, - сказал я.
- Его нет сейчас дома. Что передать?
- Это говорит человек, которого он ночью привез из аэропорта...
- А-а-а... Что передать?
Мне показалось, что даме известно обо мне. Я представил восточную леди, мать пятерых детей, оторвавшуюся от приготовления плова. В шелковом халате и шароварах, тюбетейке, с десятками заплетенных смолянисто-черных косичек, может быть, с полоской потных усиков над губой с прилипшим зернышком риса, который она пробует.
- Ничего. Я перезвоню. Это не срочно.
- Но ведь вы из Москвы?
- Да.
- Тогда, может быть, я вам дам Ляззат, его дочь? Будете говорить?
- Хорошо.
Почему "его дочь"?
Теперь я представил молодую, коренастую в отца узбечку в мини-юбке и туфлях на высоких каблуках, в которых она ступает, выворачивая колени. Во Вьетнаме, Камбодже, Таиланде, да и Бирме, если таковые встречались, надругательство над грацией азиатских ножек европейскими штырями, подсунутыми под пятки, внушало отвращение.
- Ляззат слушает, - сказала девушка.
Я уловил легкие скачки в интонации, как у Усмана.
- Здравствуйте, Ляззат.