Я московский знакомый вашего отца. Мне необходимо встретиться с ним. До восьми вечера сегодня, во всяком случае.
- Это легко. Он скоро появится. Я передам. Куда приехать?
Нет, наверное, она носит джинсы и кроссовки, какой-нибудь свитер в обтяжку.
- В американский "Детский мир". На третьем этаже пусть заберет клетку с попугайчиком и вернется, а потом я перезвоню. В гостинице не появлюсь, скорее всего, до ночи.
Она хмыкнула.
- Как я это должен понять?
- Взрослые дяди помешались на экзотической живности... Но это так, к слову... Значит, забрать попугая на третьем этаже в американском "Детском мире", вы перезвоните насчет встречи, в гостиницу не вернетесь... Записано...
Я пересек торговый зал к деликатно удалившемуся заморенному менеджеру.
- Спасибо за телефон, - сказал я. - Через пару часов приедет человек и заберет птицу. Можно ей поставить туда водички?
- И накрошим чего-нибудь, - сказал менеджер. - Не беспокойтесь.
Продавщица приветливо кивнула из-за склонившихся к клетке двух или трех голов любопытствующих товарок. Про шарф напоминать не стал.
На первый этаж я спускался по запасной лестнице, минуя эскалаторы, проверяясь на каждом этаже. Универмаг отчаянно пустовал. Выход на улицу оказался в боковой проезд. Остановить древний "Москвич" удалось почти сразу.
Водитель, показалось, удивился, что я попросил отвезти меня к Никольской церкви.
- Которая за дворцом целинников, что ли? - спросил он.
- Ну да, - уверенно сказал я.
Пора было подумать и о душе.
Свечная лавка Никольской церкви в Алматы вынесена в подворье, в храме не торгуют, я узнал об этом, уже войдя в него, и поэтому пришлось возвращаться и второй раз преодолевать длинную крутую лестницу к паперти. Церковь стоит на холме. Рассовав старушкам по пятьдесят тенге, я уперся в грудь здоровенного молодца, преградившего путь к иконостасу.
- Прошу задержаться, - сказал он. - Не двигайтесь.
Я невольно оглянулся. Неужели просчитался, прозевал хвост и попал в клещи? В храме я не представлял себя сопротивляющимся. Арестованным, правда, тоже.
- Что это значит?
Молодец простер длинную руку в сторону фанерного оповещения: "Идет уборка".
- Вы кто, служитель?
- Охрана.
Я обратился к женщине с ведром и щеткой, шмыгнувшей мимо:
- Мамаша, походатайствуйте за меня. Я приезжий. Мне бы к канону и Николаю-угоднику на несколько минут...
- Пусти его, Володинька, - сказала, не поднимая головы, уборщица. Видно, что не жулик...
- Вы не обижайтесь, товарищ, - сказал Володинька. - Воруют золотую и серебряную утварь, в особенности во время уборки. Даже иконы утаскивают. Батюшка распорядился, чтобы в перерывах молились у входа... Вы можете пройти, хорошо, но и меня поймите... Нас только трое охранников.
- Все в порядке, Володя, - сказал я коллеге.
Кто бы и меня так утешил?
Покойный папа говорил, что у Бога можно просить любое, он не ответит. Потому что в нас мало смирения. Его вообще не обрести в миру, в котором мы, то есть я и отец, живем насилием над другими. Хотя бы и с помощью слов, не говоря уж о засадах и нападениях. Поэтому мы обречены в храме канючить...
На моей совести только сегодня уже двое прибитых.
Насилие отвратительно, так все говорят, и закон тоже. Но в самой страстности, с какой большинство утверждают это, кроется нечто ущербное, червяк сомнения. Точно отмеренное, верно выбранное применительно к противнику, умело и беспощадно осуществленное свободным человеком насилие во благо. Иначе бы не исчезли в небытии предавшиеся покорности сорок с лишним душ только мужской части шемякинского клана, из которого на земле Божией единственный последыш Колюня. Да простятся такие мысли, ибо кто я такой, чтобы судить за покорность да ещё умерших?
Зло начинается с недостатка веры в иную жизнь.