Коренастый азиат отделился от дерева и заорал, размахивая кошельком, что вот-де только что кто-то обронил и, может, посмотрим вместе, что там лежит, потому что ему неудобно открывать кошелек одному без свидетелей...
Видно, действительно с резервами по причине воскресенья у них оказалось туговато. Шли на обострение, выстраивали уличный скандал с дешевым трюком: посмотрим-де кошелек вместе, потом снова появится русского обличья мужичок, который объявит себя его владельцем, и оба скажут, что я присвоил, например, пять с половиной тенге и они могут отволочь меня за это в полицию, ну и так далее... Не знаю, кто такой был Абылай-хан, но на проспекте его имени потомок могучих дружинников хана выставлялся недостойным их памяти. Он липуче шел следом, не сбавляя шага, и орал про кошелек.
До "Детского мира", где определенно имелась частная охрана, которая отсечет его, я не дотягивал.
И тут увидел голубого волнистого попугайчика, скукожившегося на круглой мусорной урне возле ворот. Одинокого и погибающего от холода и страха вдали от родной Австралии. Он напустил бельма на глаза, покачивался, перышки и хвост ерошило сзади ветерком, под напором которого он готовился сорваться вниз и стать частью помоев.
- Ладно, - сказал я громко джигиту, кивая на подворотню. - Давай сюда, тут спокойнее... Посмотрим, что там и сколько.
Заботу представлял только его вес. Странно, но на всем постсоветском пространстве, где бы ни приходилось сталкиваться с ребятами этой службы, они оказывались рыхлыми. Так что потомок подданных Абылай-хана лишился сознания из-за тяжести собственной задницы, оказавшейся выше головы в момент приземления за урной.
С двором повезло. С двух сторон углом поднимались глухие стены, видимо, американского "Детского мира", с третьей крошился от ветхости торец дома в "индустриальном" стиле тридцатых годов, окна которого, видимо, выходили с фасада. Может, из какой-то форточки спровоцированный солнцем попугайчик и улизнул в рассуждении насладиться свободой или жениться на воробьихе.
Русского обличья мужичок влетел в ворота через минуту, как говорится, по расписанию.
- Ты по-казахски говоришь? - спросил я его, хозяйственно роясь в кошельке, изъятом у подельника.
- Говорю, - сказал он, задирая полу черного полупальто.
Господи, подумал я, даже перевязей не выдают, пушки носят под брючным ремнем или в карманах. Интересно посмотреть: какие?
- Ну, значит, языковый экзамен сдал, - сказал я. - Что такое "ак купаб"?
- "Белые уши" переводится... Ругательство про русских, вроде как мы говорим "черножопые"... Кошелек из рук не выпускать! Поворачивайся, ручки на затылок, топаем к стеночке и носиком в штукатурку, ножки шире плеч! Выполняем! А откуда услышал?
- Твой напарник выдал на прощание...
Не следовало ему меня бить сзади, да ещё пинком. Пушки бы я поостерегся, конечно. По правилам, первый выстрел предупредительный, второй - на поражение. Да ведь экспертиза не установит, каким из двух по порядку он бы меня уложил. А теперь лежал сам.
- Злые вы и невоспитанные, - сказал я ему, перед тем как вырубить, по моим расчетам, на два-три часа.
Вокруг было тихо по-воскресному.
С обоих я снял наручные часы, забрал документы и деньги. Пушки у казаха не оказалось. Русский имел "ТТ", дешевый, с маркировкой иероглифами - китайского производства. Привалив спинами, я связал сладкую парочку брючным ремнем, вытащенным у русского, поскольку этот мужичок был полегче. Лица накрыл шапками. Будто воздал почести покойникам. Такой прием называется у меня мерой устрашения преследователей. Теперь поднимут в ружье - или в сабли? - комендантский взвод национальной гвардии. Я вычитал про такую в журнале "Салем", который нашелся в кармане спинки самолетного кресла. На фотографии "Застыли юноши в строю", говоря словами из песни.