Всего за 299 руб. Купить полную версию
Лабан изогнулся и внезапно, ухая в такт, пустился в какой-то дикарский танец под музыку из наушников-затычек. Как будто мало музыки реки, шелеста леса и шума дождя! Хоть бы в сторону отошел ну нет, как бы не так. Тогда это будет не Лабан, а кто-то другой. Лабан всегда должен быть в центре внимания. Ему всегда и всего мало. Как младенец: сосет и сосет, и дела ему нет до остальных. Наркоман. Наверняка кокаином балуется. Такому не могло не понравиться! Как же наркота ставит человека в самое яблочко мироздания, в самый центр. Ненадолго и не бесплатно, но ставит. Ему только этого и надо. Но здесь-то он один. Никому нет дела до его кривлянья. Публики нет, вместо публики космические лучи вселенского холода. Еще и вправду замерзнет, подхватит воспаление легких или что-то в этом роде.
Ты брызгаешь! запротестовала Маделен.
Что он может услышать с заткнутыми ушами? Продолжает свой танец, мотает головой и вихляется. Маделен повернула свой импровизированный мольберт на другую сторону, но теперь ей не виден пейзаж. Мотив, как говорят настоящие художники. Не оглядываться же каждую секунду. Демонстративно вздохнула, взяла сумку и мольберт и пересела подальше ото всех.
Ну и клуша вот так просто сдаться и уйти? С какого перепугу? А она бы что она? Что бы сделала она на месте Маделен? Да что угодно! Взять комок мокрой глины и залепить в ухмыляющуюся физиономию. Как тортом в кино.
Нет, это бы его только раззадорило. Нечего обращать внимания. Такой может сделать что угодно. Харкнуть на твою акварель. Или начнет рыдать, и все тут же проникнутся состраданием к обиженному, станут бросать на нее осуждающие взгляды. Может, Маделен и права. Нечего обращать внимания на идиотов. Действительно, встать и отойти что проще? Сам выдохнется. Протянуть самовлюбленному нарциссу зеркало пусть любуется сам на себя.
И погрузиться в живопись. Вода беспрерывно движется и конечно же, конечно! Размывы и затеки акварели должны двигаться как вода, смешивая, смещая и разделяя слои, они должны ловить рефлексы света так, словно бы она, Лена, уже не участвует в процессе. Наблюдает со стороны ну да, со стороны, она-то тут при чем? Если вода в реке не перестает удивлять бесконечной мимолетностью оттенков и переходов, почему та же вода должна вести себя по-иному на листе бумаги? Не мешать воде вот и все, что от нее требуется.
И не думать, не думать рука сама возьмет нужный пигмент, к черту самокритику!
Самокритика порождает неуверенность вот с чем ей пришлось бороться с первого дня на курсах. И вечный грызущий голос, еще до первого прикосновения кисти к бумаге: ничего не получится, все, что ты делаешь, ничтожно и невыразительно.
Почему ты пишешь всегда одинаково? Ты даже не пытаешься развиваться, искать что-то новое. Идешь по пути наименьшего сопротивления, не хочешь сделать даже минимальное усилие ничего из этого не выйдет.
Отец. Вернее, то, что от него осталось, вялое, незаинтересованное ворчание.
Ну нет. Открыть сердечные чакры. Пусть душу захлестнет ее же собственная скрытая энергия, которой отец за всю жизнь так и не помог отыскать правильный и радостный выход.
Крупнозернистая у тебя есть? Грубая?
Нет.
Лабан втиснулся к ней под зонтик. Еще не отдышался после своей дурацкой пляски. С волос капает, Лена еле успела прикрыть лист.
Нет значит, нет. Возьму обычную. Он пожал плечами, полез мокрыми руками в ее рюкзак и начал ворошить содержимое.
Лена оцепенела. В животе появился противный холодок. Она знала это ощущение смесь страха и готовой выйти из-под контроля ярости.
Не таскать же с собой массу всякого барахла, пояснил Лабан. О каком творчестве может идти речь, когда ты вроде вола? Освободиться от всего лишнего, прислушаться к телу тело никогда не врет.
Поосторожней, слышишь Она совершенно растерялась.
Никогда не таскаю с собой мольберт, продолжил он, будто и не слышал ее слов. И дождь это же прекрасно! Дождь это жизнь. Та самая жизнь, что дана нам с небес, надо постараться чувствовать эту жизнь всей кожей, как цветы
Лабан вытащил альбом, вырвал пару листов. Зажал их зубами, сунул альбом назад в рюкзак, сел на корточки и начал расстегивать карман.
И скотч, само собой свой я забыл. В наружном кармане, да?
Лена наконец очнулась. Рывком выхватила у него изо рта бумагу, скомкала и сунула в рюкзак. Он удивленно поднял голову так и сидел на корточках, с рукой в наружном кармане.
И скотч, само собой свой я забыл. В наружном кармане, да?
Лена наконец очнулась. Рывком выхватила у него изо рта бумагу, скомкала и сунула в рюкзак. Он удивленно поднял голову так и сидел на корточках, с рукой в наружном кармане.
Она подняла ногу, прицелилась и резко толкнула его в голое плечо. К этому он готов не был. Повалился назад, нелепо взмахнув руками, и ударился головой о камень с таким звуком, будто хрустнула яичная скорлупа.
Лена попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Вернулась к этюднику, но кисть дрожала. Она покосилась Лабан лежал неподвижно, с полуоткрытыми закатившимися глазами, и на белки падал дождь. Ей показалось, что река остановилась, исчезли постоянно меняющиеся оттенки, осталось серое неподвижное стекло. И самосветящаяся, почти неоновая капля крови.