Он был талантлив, и упоминание о нем в истории русской культуры осталось бы и без колоссальной фигуры Фёдора, тень которого точно укрупняет всех людей, попавших в нее.
Так и Андрей Михайлович замечательный мастер, ярославский губернский архитектор, спроектировавший и построивший много зданий, оставил специфические воспоминания поквартирные.
Так он решил составить записки обо всей своей жизни, сообразуясь со сменами квартир, словно избрав специфические призмы, сквозь которые рассматривал пройденную им реальность.
Неоднократно прерывал он записки, а после смерти гениального брата предоставил те их части, что относились к детству, первому биографу Фёдора Михайловича Оресту Миллеру.
Но мемуары потом были закончены и суммарно дают интересную панораму тогдашней жизни, добавляя вместе с тем штрихи к портрету классика
Необходимость Некрасова
К 200-летию
Годы, не говоря века, своим течением меняют все психологию, нравы, деньги, еду, одежду, оружие, даже внешность людей, но не меняется проклятая константа: жить на Руси хорошо доводится только небольшой группе людей.
В чем тут дело?
Некрасов в глобальной своей классической поэме не стремится сыскать ответа, давая скорбную констатацию как широкую панораму русской жизни с дремучей нищетой, дьявольской несправедливостью, свинцом реальности, в определенном смысле растянутой на века.
Некрасову в большей мере, чем кому бы то ни было из классиков поэзии, было присуще сострадание, недаром так пел первый его перл:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
Кристально-прозрачный, совершенный стих, текущий скорбью, как кровью, косвенно призывающий к изменению жизни
Космос Некрасова обширен и многозвучен; взмывы его поднимаются до звезд невоплотившейся мечты, касаясь лучами общественного идеала; и музыка некрасовских созвучий никогда не изменяет основной формуле звука: даже и страдания живописуя, она сладка, как ключевая вода в жаркий полдень.
Каков пейзаж, рисуемый стихом!
С ним хочется соприкоснуться, войти в него столь он великолепен, так ощущаешь его:
Славная осень! Здоровый, ядреный
Воздух усталые силы бодрит;
Лед неокрепший на речке студеной
Словно как тающий сахар лежит
Разумеется, «Железная дорога» не сосредоточена на показе природных картин, столь богатых на Руси, иной пафос движет стихом и вечное русское:
Жаль только жить в эту пору прекрасную
Уж не придется ни мне, ни тебе.
Сквозь высоты музыки отзывается извечной же болью
Снова разойдется «Мороз, Красный нос», поражая великолепием: зачарованные стоят леса, как великолепные музеи природного могущества, лежат мощные льды, зачехлившие реки, и только вступишь в зимний русский лес слышится:
Не ветер бушует над бором,
Не с гор побежали ручьи,
Мороз-воевода дозором
Обходит владенья свои.
И какою силой, какою верой в бесконечную творческую мощь народа звучит хрестоматийный «Школьник»
Сострадание некрасовской музы ко всем попавшим в жизнь, вынужденным в ней искать себя, да так, чтобы не слишком утеснять других, велико, как велика и вера в замечательное грядущее; и если со вторым нам удается соприкоснуться мало, все время наступая на пресловутые грабли, первого нам так не хватает! И как знать, возможно, второе неразрывно и связано с недостатком первого?
И думается тут вдумчивое чтение Н. А. Некрасова может помочь.
2Страшно начинается, страшно длится, врезается в сознание:
Савраска увяз в половине сугроба
Две пары промерзлых лаптей
Да угол рогожей покрытого гроба
Торчат из убогих дровней.
Жесткие, морозом скрепленные картины, а музыка, волшебная музыка мороза все равно звучит величественно вечным
Но жизнь лучше не будет: есть как есть не поверить, что когда-то настанет другое время: