Всего за 800 руб. Купить полную версию
У меня просьба если кто увидит или услышит, сообщите мне.
Друзья! Не опоздайте!
Бунюэль, Борхес и я
Мы сидим втроем и пьем грог. Изредка курим.
В зале полутьма.
Борхес, не мигая, смотрит в полумрак залы.
Бунюэль саркастично жует табак.
Все мы думаем о прекрасных женщинах, о которых в Коране сказано: «пашите».
В зале вдруг появляется андалузский пес.
Борхес поднял палец и сказал: «Будда».
Бунюэль заказал еще аперитив.
«Что вы, друзья, думаете о смерти?» спросил отрешенно Борхес. Бунюэль ответил: «Лорка знал, но его убили. Спросить не у кого». Я молчал.
Пес, повиляв хвостом, убежал.
«Чертовски жарко, вы не находите?» спросил Бунюэль. Борхес, помолчав, сказал: «Нечего писать. Я уже обо всем и за всех написал».
Бунюэль меланхолично ответил: «А я еще сниму парочку картин о нашей метафизически скотской жизни». И рассмеялся.
Я сидел в кругу великих и внимал голосу вечности.
1990, 20192021
Виталий Амурский / Париж /
Москвич 1944 года рождения. Во Франции без малого полвека. Разумеется, не местом жительства определяется внутренний мир человека, пишущего же особенно, но, несомненно, ничто не проходит бесследно. В моих стихах, вообще в том, что и о чём пишу, конечно же, какие-то отражения этого. Я рад, что получил приглашение принять участие в этой антологии подобных площадок в Русском Зарубежье сейчас кот наплакал.
Невозвращенец
1С земляком в стенах пивного зала
Случаем в беседе я увяз.
Что ему язык вдруг развязало,
А меня растрогал тот рассказ?
Не имею ясного ответа.
Не было тогда и ныне нет.
Может быть, искал я тень без света.
А искать мне следовало свет?
«Сам я родом из Электростали,
Знаешь, это около Москвы.
Сорок лет назад его оставил,
А оставив, с прошлым сжег мосты.
Помню тот предзимний день понурый
Со снежком мерцавшим, как металл,
Как с ракетодрома Байконура,
В неизвестный мир я стартовал.
ТАСС не сообщал тогда, понятно,
Как меня несёт за облака,
Но свою страну без белых пятен
Я увидеть смог издалека.
В проволоке лагерной и вышках,
Начисто лишённой многих книг,
О которых прежде только слышал,
Даже взглядом не касаясь их.
Боже, понял я, в какой же яме
Прозябает мой родной народ
Нет, не без альбомов Модильяни
И колбас без прав на кислород.
В капсуле, в полёте раскалённой,
Не пришлось тогда вернуться мне
(Как позднее многим Крикалёвым[1],
Чтоб найти свой дом в иной стране).
Жизнь, как будто, открывал сначала
И, казалось, даже с огоньком,
Но, случалось, так порой качало,
Всё вокруг летало кувырком!..»
Дальше, извините, не припомню,
Где и с кем был он тогда душой.
Слушал я с печалью, только что мне
Было до неё, увы, чужой!..
Будто в зал, реально ж дальше, мимо
Он смотрел, уже не говоря.
Повторите нам по кружке пива,
Попросил официанта я.
Возле ног этюдник чуть поправив,
Он глазами улыбнулся лишь.
За его спиной в оконной раме
В лужах и огнях блестел Париж.
«Который месяц словно те же маски»
Который месяц словно те же маски,
Не отличишь твоя или моя,
Но вот уже, пройдя январь, савраски
Нас тащат за пределы февраля,
Где впереди распутица, понятно,
Привычная, увы, из года в год,
Бескрайних луж мерцающие пятна,
Среди которых вечно ищешь брод.
В такие дни понять бы надо: где мы,
Не сбились ли с пути в узлах дорог?
Нет, не сейчас, ведь врубелевский Демон
Об этом же задумываться мог.
«На антикварных рынках»
Сестре Татьяне
На антикварных рынках
Встречались мне в бумагах
Военных лет открытки
И письма из Гулага.
Писавшиеся с болью,
Достоинством и честью
Тем, кто ушедших помнил
И тем, кто враз исчезли.
Тут крепкие объятия,
Там раненое сердце.
Как гвозди из распятия,
А ныне для коллекций.
Какими каталогами
Оценишь боли схожие?
Какими эталонами,
Когда мороз по коже!
Смотрю на те, что собраны
И дорожу которыми,
В них жизни за засовами
За штампами конторскими.
Неважно, что помарки
И труден глазу почерк
Лежат в соседстве с марками,
Которых нет на почтах.
Альбомные страницы
Пронзило их дыхание,
Отсутствуют границы
С тем, что отныне давнее.
А всё же не минувшее,
Ведь душу жжёт поныне
И лучшее, и худшее,
И то, что между ними.