Ну хватит, Сергей! раздражённо перебила его мама Гаврика. Ты мне ребёнка испортишь!
Какой же он, Нина, ребёнок? Уже тринадцать лет, поди. И разве правдой испортишь?
Такой вот ещё ребёнок! И правда правде рознь. Мало ли чего тебе дед Костя рассказал.
И Косте земля пухом! Налей-ка, Нина, ещё рюмочку. Помянем обоих дедов. Константин Фёдорович хоть и записной был коммунист, а не врал.
Нина налила Серёге ещё. Он снова выпил и занюхал хлебом.
«Как это дед с Леонидом Ильичом на Малой земле воевал? Сражался с ним? удивлялся Гаврик. Как Пересвет с Челубеем, что ли? Как же он живой остался?»
Поешь селёдки хоть, буркнула Нина, и Серёга придвинул к себе тарелку.
Гаврюха, помнишь деда Костю? спросил он, наколов вилкой кусок рыбы.
Гаврик помнил. Коська, как звал его дед, был сухонький и сутулый старичок, вечно ворчал и спорил с дедом, но, несмотря на это, с детства приходился ему лучшим другом. Последнее время оба болели и всё же сходились на завалине то дедовской, то Коськиной избы, продолжали говорить и спорить. Сидели рядом, упирая в землю палки, глядели перед собой, не шевелясь, и обрушивали друг на друга доводы и аргументы, как снаряды, не целясь и не глядя на противника. Доходило до Коськиных криков и ответного тяжёлого молчания. Не так давно, к примеру, разругались в пух и прах. А всё из-за чего?
Гаврик ждал, пока Серёга закусит, и вспоминал, как поссорились старики. «Чую, не дожить с тобой нам, Лёха, до коммунизма, то ли в шутку, то ли всерьёз сетовал дед Костя, а хотелось бы». «Не будет коммунизма, Коська, скоро отменят, кряхтел в ответ дед. Да вот жаль, недолго этому радоваться. Начальники наши ещё что-нибудь придумают, чтоб народ не расслаблялся». «Кто его отменит, а? начинал закипать Коська. Думаешь, американцы? Куда им! Гитлер, и тот не смог, а уж на что силён был, мерин бесноватый! Или китайцы? Так у них свой коммунизм, ещё похлеще нашего!» «Вот то-то и оно, что похлеще, отвечал дед, а наш свои же руководители и отменят! Придётся людям ещё крепче ремешки затянуть. Ничего, русскому люду привычно. А что магазины опустеют, так то нашему брату даже полезно. Хоть пост соблюдём». «Опять ты за своё? вскидывался Коська. Пост, молитва! Не слушай его, Гаврик, нет бога! Потому если б был, не дал бы одному гаду усатому пол-России сжечь и разграбить, а другому полстраны в лагерях сгноить! Чё молчишь, Лёха? Парируй!» Дед устало отмахивался. «Ага, нету аргументов мне предъявить? продолжал спорить Коська. Где же он был, когда фриц до Москвы дошёл, едва Волгу не перешёл? Когда людей, как поленья, в печах жёг и, как скот, вместе с чернозёмом в товарных вагонах к себе в рабство увозил? Сам знаешь, хотели нас, советских, пять процентов оставить для обслуги, а остальных прахом по ветру развеять над нашей же землёй!» «Но ведь не развеяли же! тихо и мрачно отвечал дед. А когда наш гад усатый понял, что край приближается, велел всех попов из тюрем выпустить. И над линией фронта иконы возили, вот мороз и вдарил» «Так он не только попов, а всех уголовников в штрафбаты упаковал, тебе ли, ли́шенцу, не знать? едва ли не кричал уже Коська. Вспомни приказ Ни шагу назад!. Страхом только и держались! Думаешь, это Богородица твоя фельдмаршала Паулюса под Сталинградом заморозила?» «Я не думаю, я знаю! вдруг улыбнулся дед. Мне ещё в сорок первом один учёный историк на пересылке рассказывал, как сначала Чингисхана, потом Наполеона, а теперь и Гитлера русский мороз к земле придавит. В вагоне минус двадцать было, а в полях вокруг до сорока доходило. Даже нам туго стало, а уж германцу вовсе невтерпёж! А насчёт страха это ты верно, страх хорошо помогает. Но одного страху мало, надо чего-то ещё». «Чего же ещё тебе надо?» «Веры хоть чуток». «Брось ты, Лёха, какой веры? Во что? В то, чего нет?» «Всё, Константин, замолкни! А то наговоришь глупостей, жалеть потом будешь. Ступай!» Коська плюнул на снег и, согнувшись, поковылял домой, а дед хмуро и печально глядел ему вслед.
А вот деда Костю по-советски хоронили, по-коммунистически, опять вздохнул Серёга, мутно как-то. Как старого мерина, за ненадобностью списали. Будто бы на собрании объявил парторг, что был, мол, Константин Фёдорыч верным сыном партии, служил исправно, и всё. Спи спокойно, дорогой товарищ. Вечная тебе память. Выпили по маленькой, пообедали в столовой и пошли по домам. А что значит «спи спокойно»? И «вечная память»? Это ведь не по-марксистски? Не по-ленински, а, Нин? Вечную память, её попы поют, да и какой тут спокойный сон, когда помер и в землю закопали? Тут уж екимёнков склад, черви да опарыши, перегной, одним словом.