Всего за 449 руб. Купить полную версию
На братании, сказал ему я, чтобы подчеркнуть свою значимость.
Тот поставил табуретку на землю, на уличный октябрьский асфальт, сел на нее седалищем и хмуро уставился на меня.
Мефистофелю ты морду отбил? спросил он, дырявя мой фейс глазницами.
Какому, не понял я, Мефистофелю?
Я и вправду не понял.
Какому? Человечек схмурился еще больше. Скажи ему, Ешпеев, какому.
Есть сведения, что сегодня ночью с помощью молотка и зубила сбили с дома на Лахтинской улице рельефное изображение Мефистофеля. По заданию православной церкви.
Эти двое мне не понравились.
Замутилов, сказал я громко, это он, сивоконь поганый, продался патриарху и братии, чтобы этого вашего Мефистофеля срубить зубилом этой ночью и молотком. Свидетельствую, аве Мария.
Зачем я это сказал, не знаю. Особенно про Божию Матерь. Прости мне, Господи.
Ты бы нам, было сказано с табуретки, отстегнул бы лучше баблом.
А хохлом тебе не бу-бу? А табуреткой вместо зубила?
Господа, занервничал Исаак Соломонович, идемте, на братание опоздаем. Хрен с ним, с Мефистофелем, срубили и срубили, не жалко. Лёва, аллé, аллé! Это он уже хваткорукому, подъехавшему к нам с табуреткой.
Вышла из заведения баба Зоя.
Что, соколики, ментов не заказывали? Сейчас свистну будут, родимые. Она засунула в свой рот сигарету. Соломон, с тебя форшмак с помидорами. Ну а этот почем приперся? ткнула она в маленького туфлей. Хуврот, твое место где? Вот там и сиди, где надо. И табуретку отдай, казенная.
Не могу табурет отдай, заголосил Хуврот вышеназванный, Висневский Борка на ние зализает. Ленин на бронивик не видел? Висневский Борка на табуретку тозе. Его с ние далеко видай. Висневский Борка хоросо говорить. Маленький толко Борка. Не могу табурет отдай. Висневский Борка обизаеца будет. Депутат зе, не срань зеленый.
Ты это по какому заговорил, чмонь? наехала на него баба Зоя. Я прикармливаю его, припаиваю, а он мои табуретки пыбздит. Соломон, что за дела?
Се ля ви, сказал Исаак, а может, Соломон, я не знаю представился он мне Исааком. Впрочем, все они, Ешпеевы, на одну фамилию, как сказал однажды классик русской поэзии на каком-то поэтическом диспуте.
Брататься, брататься, парни! Все на массовое братание. Но перед этим выпить. Накатим? появился еще один в полубороде-полунет.
Геша, думал, ты помер, брат! Хуврот перешел на русский. Поминали тебя на Греческом. Морды били, по-гречески говорили. Ты живой? Или призрак оперы?
Плюнь в меня, тогда и узнаешь, Паша, осклабился из полбороды новоприбывший.
Ну сучара, ну божья рвань, ответила ему баба Зоя, как ты, быдла, мог помереть, не заплатив мне за малька «Пять озер»?! Клялся ж ведь: баба Зоя, помираю, до ночи не доживу. Мать едрить, мудрить не перемудрить. Это хорошо, что ты выжил. Щас мы стребуем с тебя в полну цену.
Здравствуй, праздник мирового еврейства, голос раздался новый чумной, хрипатый и пьяный довольно сильно. Наши все давно на братании, а кто не наши, те против нас. Этот твой Замутилов, небось, трахает вовсю Маяковского в его железобетонную задницу, големчиков уже наплодил. А вы
Твой это чей, Капронов? остановил его непóмерший Геша, тот, что в полубороде-полунет. Из какого союза, блядь? Из питерского? Из российского, гнида? И только вонзил он коготь в физиономию этого мозгляка, чтобы избороздить траншеями его богопротивную рожу, как позвонила мне родная жена.
Пойдешь с работы, сказала Ирка, купи яиц, картошки и половинку хлеба, дома жрать нечего. И детям сладкого сырков, мороженого, что будет
Я не успел ответить, как баба Зоя, зияя пастью, полной кариеса и коварства, уже кричала в мой телефон:
Не купит он, нажрался уже. Братание у твоего Серёги. Все деньги пропил, что были, на блядей оставил последние. И заорала в трубку: Привет, тоска!
Ирочка, я попытался вмешаться. Но мобильник погас трагически, как закат, окрасившись чернотой могильной.
Ешпеев сказал:
Не ссы.
Услышать от еврея такое это как от Господа Бога в последний день сотворения мира услышать: «Сотворил, да и насрать. Сами между собой разберутся».
Пока я раздумывал над проблемой, подошел писатель Зубатский.
Если жизнь лишена смысла, то и проза должна соответствовать этому, пролепетал он, как всегда и везде, что-то бесталанное и беззубое, вопреки своей зубатской фамилии.