Всего за 449 руб. Купить полную версию
Какие? Знамо какие все алкаши некрасовские. Массово как? Не знаю. Сама не видела, у меня работа. Налила уже твою «Антрацитовую». Закусь надо?
Тобой занюхаю.
По Радищева иду до конторы. Ноги легкие идут, как бегут. Расходились левая с правою после «Антрацитовой»-то. На работе висит замок. Надпись криворукая рядом с дверью: «Все ушли на братание». И подписано «Г. А. Бодунов». Бодунов, вот где ты, начальничек. Не напрасно, значит, Люська мне говорила. По масштабам нашей конторы массово. Раз замок.
Ладно, на братание так на братание. Если уж Бодунов братается, нам-то, мелким, сам Вельзевул велел.
По пути захожу на Мальцевский. Там, внутри, за рядами с мясом есть такой павильончик тихий, баба Зоя его заведующая.
Дай мне, говорю, баба Зоя, как всегда, ну ты понимаешь.
Это значит сто пятьдесят с прицепом. В качестве прицепа пивко. На братание все-таки собираюсь, не в баню, не куда бы, не в поликлинику.
Сегодня что-то с бабой Зоей не то. С похмела она, что ли, или болеет? Хочет вынуть из стопки пластиковый стаканчик, а они не то слиплись, не то срослись, и она, бедная баба Зоя, и так пробует достать, и по-всякому, палец внутрь засунула с ногтем синим, которым перед этим деньги считала, тот скользит по внутренней стенке, а стаканчик, ёптить, не вынимается. Тогда она облизнула палец, чтобы трение было больше, и после этого только, умница, отслоила мой стакан от соседнего.
Короче, выпил, перед тем как брататься. Пивком угар водочный пригасил. Ноги пересчитал на месте.
Извиняюсь, вдруг слышу голос, к вам Замутилов не заходил?
Хмырь какой-то вислоухий интересуется. У бабы Зои, слава богу, не у меня.
А ты вон у того спроси, говорит ему баба Зоя. Замутиловы не по моей части.
Типа на меня сбила стрелку.
Замутилов, говорю, это да. А вы, (я к незнакомым на «вы»), вообще-то говоря, кем являетесь?
Я Ешпеев, Исаак Соломонович.
Здрасьте, говорю я ему. Черту оседлости, значит, переступили? Водку будешь? Баба Зоя, налей.
Наливает нам баба Зоя водки. Ей-то что еврей, не еврей, главное, чтобы стаканы не уносили.
Ну, рассказывай, говорю я Ешпееву, почему ты, Исаак Соломонович, к моему товарищу подбираешься? И с какой такой, интересно, целью? В Моссад свой, что ли, завербовать?
Я, если говорить честно, ни сном ни духом, кто такой Замутилов, но, когда я недостаточно выпивши, из меня любопытство прет. Вот и теперь поперло.
Я, говорит Ешпеев, обязан этому человеку многим. Он достал серебряный портсигар, раскрыл его полущелчком кнопочки, вынул из таинственного нутра невероятно длинную папиросу, пожевал зубами ее мундштук, вынул изо рта, обтряс о фарфоровый край пепельницы, снова сунул в рот и зажег. Зажигалкой, усыпанной блестками, подозрительно похожими на бриллианты.
Я отметил молча: «Эге!» оценив его зажигалочку.
Эй, едрена мать, там, за столиком! Раз еврей, то и кури где ни попадя? осадила Ешпеева баба Зоя.
Извините. Исаак Соломонович извинился и культурно загасил папиросу, плюнув предварительно в пепельницу. Пройдем на воздух, вы как, не против? показал он мне на выход из заведения.
Я был не против. Вышли на Фонтанную улицу.
Замутилов, не представляете, какой он был человек Ешпеев придернул веко левое, затем правое.
Жилки на них, как реки на старой карте СССР, текли в моря его глаз.
Был? Старого барбизона, каким представлял я себя всегда, нисколько не заскорузлило это его придергивание жилистых, слезоточивых обвечий. Мошенников я вижу насквозь.
Есть то есть, оговорился. Исаак Соломонович улыбнулся. Жив, здоров, вам того же желаю. На братание не идете, кстати?
В связи с чем, сказал я, братание? Чтобы выяснить дополнительные подробности.
Как, коллега? («Почему я ему коллега?») Вы, правда, не в курсе дела? Вам Замутилов не говорил?
Мне сегодня в метро сказали. Официально, не тет-а-тет.
Да, конечно, ай-яй, я понял. Боре я Вишневскому доложил, он сказал, что в средствах массовой информации о братании отметят особо. Замутилов
Он не закончил. Подскочил коротенький человечек с табуреткой в хватких руках.
Замутилов, он крикнул, где Замутилов?
На братании, сказал ему я, чтобы подчеркнуть свою значимость.
Тот поставил табуретку на землю, на уличный октябрьский асфальт, сел на нее седалищем и хмуро уставился на меня.