Всего за 59 руб. Купить полную версию
Я должна видеть, как у людей жены уважением пользуются, слово иной раз скажут, а то и прикрикнут так, что у мужа поджилки трясутся, - а мне нужно подлаживаться, слово боюсь вымолвить, обругать не смею мужа за позор, который мне приходится принимать от людей... Я должна делать веселую мину. "Щеки себе щипать, - как мама говорит, - чтоб румянец стоял..." Но - что мы и что наша жизнь? Буду я так изнывать и таять потихоньку, покуда не истаю как свеча, буду убиваться от досады, убиваться, и надорваться бы твоим егупецким щелкунам, как желает тебе и сейчас и всегда от всего сердца
твоя истинно преданная супруга Шейне-Шейндл.
Погоди-ка! Берл, сынок дяди Менаши, нажил себе новую беду: он на той неделе погорел, вышел в чем мать родила. А теперь ему же хлопот не обобраться: враги донесли, что все у него было застраховано втрое против стоимости, поэтому он, наверное, сам произнес молитву: "Благословен сотворивший огненные светила!"...* Пригласили его к следователю. Но Берл тоже не из тех, что десяток на копейку: у него свидетели, которые готовы присягнуть, что его в ту ночь и дома-то не было. Однако пока что его засадили, а Златка с испуга выкинула и родила семимесячного. Поздравляю тебя!
V
Менахем-Мендл из Егупца - своей жене Шейне-Шейндл в Касриловку
Моей дорогой, благочестивой и благоразумной супруге Шейне-Шейндл, да здравствует она!
Во-первых, уведомляю тебя, что я, благодарение богу, пребываю в полном здравии и благополучии. Дай бог и в дальнейшем иметь друг о друге только радостные и утешительные вести. Аминь!
А во-вторых, да будет тебе известно, что я уже связался с Варшавой. Ты, пожалуй, спросишь: коль скоро я живу в Егупце и торгую с Петербургом, - зачем же я полез в Варшаву? Не беспокойся, Варшава - тоже город! В Варшаве тоже имеются "бумажки", да какие еще "бумажки"! На Варшаве биржевики состояния нажили! Варшава - это не Петербург! Варшава - сотнями швыряется. Варшава на той неделе взяла да и подняла "лилипуты" с тысячи двухсот до двух тысяч! Ну, скажи сама, можно ли не купить такую бумагу? Или, скажем, "возочки". Недели три тому назад они стоили тысячу четыреста. А сейчас, как ты думаешь, какая им цена? Две тысячи! И без купона! Ведь это же злодеем надо быть, чтоб не купить такую бумагу! Затем у Варшавы еще одно достоинство: она не требует денег, она знать не хочет никаких "депо". Хочешь иметь "лилипуты", "возочки"? Уплати сотню-другую сверх курса и делай себе "премию" до "ультимо", то есть до начала следующего месяца. Наступит начало месяца, тогда поступай, как знаешь: либо бери бумажки, либо не бери. Но кто даст тебе дождаться начала месяца? На то господь бог и создал маклеров на белом свете, чтоб они проходу не давали: "Нет ли у вас "лилипутов"?", "Нет ли у вас "возочков"?" И морочат голову до тех пор, пока не дадут сколько-нибудь сверх курса и не выманят у тебя твои "бумажки". Вот только вчера насели на меня два одесских маклера, пристали, чтобы я отдал им мои "лилипуты" и "возочки". Нашли кого дурачить! "Братцы! говорю я им. - Нет у меня ничего! Быть бы мне так же чистым от всякого зла!" Словом, отбояривался я от них до тех пор, пока они все-таки не выманили у меня пять "лилипутов" и пять "возочков". Но я их здорово нагрел! Я тут же сделал кое-какие комбинации, и есть надежда, что я, с божьей помощью, на этом деле заработаю, потому что везет мне, не сглазить бы, в последнее время здорово: что ни куплю, на другой день дорожает. Все говорят, что я счастливчик! Дай бог, чтобы "ультимо" прошло в Варшаве благополучно, тогда у меня освободится весь "портфель", и я свяжусь с другой конторой, потому что в той, с которой я сейчас веду дела, столько народу, что не знаешь, на каком ты свете. На той неделе чуть не вспыхнул скандал: уже доходило до пощечин, то есть один из нас уже получил пощечину... Но так как мне сейчас некогда, то пишу тебе вкратце. Даст бог, в следующем письме напишу обо всем подробно. Пока дай бог здоровья и удачи.