Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Тебя тут никто не обижает? проговорил, встрепенувшись, Ракыб.
Обижает! повторил Кирго. Меня нельзя обидеть. Моё место мне известно.
Твоё место известно одному милосердному Аллаху. А ты не придумывай. Хотя, я-то знаю, как наш брат груб. Они тебя за равного не считают. Я видел раньше и раньше думал: «пусть». Но они забыли, что тебя похитили в детстве, когда ты был мал, и, если б этого не было, ты бы был славный мужчина, храбрый воин. Это я недавно понял. После заговорил о тебе с муллой Мактубом. Он тебя знает. Он объяснил!
Ракыб произнёс свою речь в нос, толи стесняясь, толи теряясь в собственных мыслях, как человек не привыкший много говорить.
Спасибо, конечно, но я своей участью вполне доволен. отвечал евнух.
Ракыб покачал головой.
Вот и хорошо. Тогда будь бдителен, а мне пора
И он вылетел из прихожей, словно искра из костра. А Кирго ещё некоторое время неподвижно стоял, глядя как тень ложится на стену. Затем запер двери и взошёл внутрь.
Во дворе наложницы окружили новую свою соседку и поддакивали, пока Асира что-то объясняла. Кирго подошёл к строю.
Здравствуйте, госпожа, заговорил он, а Гайна слегка вздрогнула от его молодого и мелодичного голоса Меня зовут Кирго, и я здешний слуга. Позвольте узнать, как вас зовут?
Гайна, отвечала она.
Мне крайне приятно. А теперь разрешите показать ваши покои?
Девушка кивнула. Кирго указал ей рукой направление, куда нужно идти. Они вместе прошли до двери в младшие покои. Зайдя внутрь, девушка обнаружила вполне роскошные палаты. Гроздья хрусталя, ниспадающие с люстры, дивно искрились. Белые стены, лепнина, мраморный пол заставили девушку внутренне изменить своё мнение о пустынниках и их чувстве прекрасного. Кирго указал на ложе, занавешенное алой шторкой, отделённое перегородкой из дерева.
Здесь будет ваше место.
Пусть.
Вы не хотите снять чадру? Вам не жарко?
Жарко. Но что обо мне заботиться?
Я извините, запнулся Кирго.
Девушка пристально посмотрела на него. Ничего не было видно у ней под чадрой, кроме самого лица, обведённого в кружок. Это вы меня извините, начала она, меня зовут Гайна хотя на самом деле Гайдэ, но арабам привычно называть так.
Я буду звать вас Гайдэ, отозвался юноша.
Спасибо. И ещё за то, что спас меня от этих гарпий. указала она в сторону дев.
Они мои госпожи, к тому же почти все из них добрые.
Может быть, произнесла Гайдэ, только они столпились и всё глядят пристально, а их главная так важничает.
В гареме редко что-то происходит, оттого госпожам и скучно.
Верно в гареме, голос её дрогнул. Что я развела с тобой разговоры? Можешь идти!
Кирго поклонился, словно французский маркиз, и медленно вышел. «Привыкнет» думал он. А Гайдэ тем временем удивлялась своей ненужной откровенности по поводу гарпий. Но чему тут удивляться, ведь в новом месте мы сразу стремимся найти родственную душу, высказать ей все наши печали и радости, и находим ее, так или иначе.
3
Уже смеркалось. Зажгли факелы, засветили лучины. Со стороны мечети отзвенели тяжёлые звуки. На двор вынесли стол, стулья, кресла и всю иную необходимую утварь. Кухарка Милима обыкновенно суетилась больше всех. Кирго помогал ей старательно, а Малей делал вид.
Всё было готово. Девушки собрались вместе и уже трапезничали. Не было лишь одной, и она появилась опять в чадре. Все посмотрели на неё, как на дурнушку, и решили, что она попросту не поняла суть мусульманского обычая, так как была чужестранка. Лишь некоторые угадали в её действиях протест. Чадра мешала Гайдэ есть, стесняла движения, стягивала тело и не давала свободу. Веяло прохладой, а потому жары от чёрной ткани уже не чувствовалось. Но косые взгляды и неловкость движений не останавливали Гайдэ. Она ещё больше горячилась, как ребёнок, который чтобы наказать родителей отказывается от сладостей.
После ужина кто-то отправился в купальню, кто-то играл на дудуке (армянской флейте), кто-то разговаривал. А Гайдэ ушла в покои, легла на своё ложе прямо в чадре и молча смотрела в потолок. Ни тоски, ни жалости не чувствовала она. Клетка только захлопнулась, и чудилось, будто ничего не изменилось. Чёрная ткань в ночном свете смотрелась угрожающе; к тому же покалывала нежную девичью кожу. Но дева оставалась непреклонна: «Буду спать в чадре и завтра в ней буду», думала она.