Всего за 134.9 руб. Купить полную версию
Он сел в кресло и пробежал глазами первую страницу одной из тетрадей. Задумался, вновь вернулся к началу и уже не мог остановиться, пока не дочитал все, до последней строчки. Это оказалась та самая неизвестная повесть Лермонтова «Штосс». Затем он открыл вторую тетрадь. Интересно, похоже, дневник самого Белова. Сосницкий начал читать.
Ай да Белов! Снимаю шляпу!
Сосницкий в волнении заходил по комнате. В это время в дверь постучали. Кто так поздно? Сосницкий распахнул дверь.
А, это ты? Заходи, забавные у меня новости!
Порыв ветра внезапно погасил огонь в лампе
На следующий день газеты вышли с заголовками «Убит русский офицер, руководивший помощью беженцам из России!», «Кровавый след большевиков в Сербии!», «Месть красных боевому офицеру!»
Сыщики дело закрыли быстро. Из квартиры убитого ничего не пропало. Обществу русских эмигрантов были переданы его вещи. Среди них корнет Ковалевский нашел тетрадь. Полистал и понял, что это дневник погибшего еще в германскую Белова. Забрал дневник себе как память о боевом товарище.
2017
Писатель Андрей Самарин давно и безуспешно обдумывал идею новой книги. После выхода его последнего детективного романа прошел год. «Горел» договор с издательством, аванс был давно потрачен, его литературный агент звонил каждый день и грозил самыми страшными карами.
Самарин глядел в потолок, словно трещины в побелке могли указать ему тот единственный путь, по которому, как по рельсам, покатится сюжет. Он подходил к окну, смотрел во двор, словно в танце веток деревьев, трепещущих на майском ветру, мог увидеть ту сюжетную линию, которая бы поразила воображение его издателей. Он листал ленты социальных сетей, словно в снимках многочисленных котиков и постах о кулинарных изысках надеялся уловить неясную, невидимую нить стройного захватывающего повествования. Все без толку. Угрожающе, как акула к выпавшему за борт неудачнику, к нему приближался дедлайн последний срок сдачи рукописи в издательство.
Самарин открыл на первой странице чистую тетрадь. Он привык писать в тетрадях от руки, каждый новый роман новая тетрадь. Даже ритуал такой завел: шел в магазин канцелярии, тщательно выбирал общую тетрадь в девяносто шесть листов, конечно, в клеточку. И писал мелким, но очень четким почерком, как бисер нанизывая его на строчки. Откуда пошла такая привычка, Самарин не помнил. Возможно, его первая профессия историка-палеографа сыграла здесь свою роль. Он любил архивные документы, старые тетради в коленкоровых переплетах, мог сидеть над ними часами, разбирая летящий почерк Лермонтова или запутанные черновики Достоевского.
Свою работу в архиве он любил. Но в какой-то момент ему в голову закралась мысль: а не попробовать ли и мне написать роман? Ну или повесть вначале. Читателем он был с огромным стажем. Читал запоем, и если поставить в одну стопку все прочитанные им книги, они могли бы поспорить по высоте с какой-нибудь башней в Дубае.
Так почему не написать самому? Чтобы нравилось все: герои, сюжет, интрига, исторический антураж. И он решился. Первую же повесть «Руны смерти» охотно взяло издательство, а уж потом нужно было выдавать тексты на-гора, как уголь в забое, да еще и серии придумывать. Исторических загадок и тайн в голове у Самарина теснилось столько, что хватило бы еще на сотню историй. Но
Внезапно его накрыл пресловутый писательский кризис. Когда-то он в него не верил и только иронично ухмылялся, когда в своей литературной тусовке слышал жалобы от коллег по перу: да бросьте, сюжеты валяются под ногами! А уж профессионализма ему не занимать, даже и учиться не нужно было, все пришло как-то само собой. Чувство стиля, слова и образы словно дремали в недрах души и только ждали часа, чтобы выбраться наружу и лечь ровными строчками очередного шедевра на бумагу. Впрочем, иногда он задумывался: откуда брались все эти идеи, образы, сравнения? Но тайну эту постичь еще не удалось никому. Самое расхожее объяснение: будто кто-то водит рукой по бумаге и выдает текст, не задействуя его мозг. Объяснение было откровенно мистическим и Самарина устраивало. Тем более что элементы мистики в свои романы он добавлял, и именно они, он был уверен, придавали тексту необычный подтекст и остроту.
Самарин вздохнул, написал первое предложение. Потом зачеркнул его. Нет, все не то, такое начало никуда не годится.