Между тем Ханнивальд спросил:
-- Ваше Величество уже приготовили ответ, который должны сообщить грядущему послу Сатаны?
Император молча приглаживал рукой свои курчавые волосы. Его дыхание стало звучным, грудь вздымалась и опадала. Целую минуту длилось молчание. Ханнивальд, который порою опасался, что император Рудольф может изменить католической вере, ибо в глубине души склоняется к протестантской схизме, шепнул Штернбергу по латыни:
-- Metuo, ne Caesar in apostasiam declinet!
-- Optime! Optime!(2) -- отвечал Штернберг, поскольку не понял ничего, кроме слова "кесарь".
В этот момент император.заговорил тихим голосом, медленно, с осторожностью подбирая слова.
-- Ты ведь знаешь, Ханнивальд, -- начал он, -- как тревожно развиваются дела в Богемии и какая в связи с этим существует опасность как для религиозных отношений, так и для гражданского мира. Поэтому мы должны с помощью одного лишь бренного рассудка укротить злобного врага и противодеятеля и тем самым отвести беду, которой он, злобствующий, угрожает странам, доверенным нам от Бога. Ибо я не хочу войны, которая опустошает страну и лишает пропитания людей, уничтожает скот и посевы, торговлю и ремесла и носит под своим плащом великий мор. Я хочу мира, всю свою жизнь я трудился ради него, благотворящего для всех детей человеческих.
-- Поистине так! -- воскликнул Штернберг. -- За дождем, за снегом года -- да будет добрая погода!
-- Власть, которой обладает злой враг и противодеятель, не столь уже велика, -- возразил Ханнивальд. -- Только в своей адской бездне он полновластен, но никак не на земле. Его угрозы -- тщета, дьявольский обман и наваждение. И чтобы избежать его сетей и капканов, поистине не требуется мирского ума -- надо лишь, чтобы люди ни на ширину пальца не отклонялись от учения Господа Иисуса, спасшего нас. Только это одно и необходимо.
-- Да, одно это и необходимо, -- повторил Штернберг и снова сделал знак Бубне, чтобы тот подал императору вина. -- Хорошо сказано, Ханнивальд, очень хорошо сказано.
-- Так это был лишь дьявольский обман и наваждение! -- прошептал император с глубоким вздохом.
-- Ханнивальд -- выдающийся человек, я всегда говорил это Вашему Величеству, -- заявил Штернберг и еще раз помахал рукой оторопевшему с непривычки Бубне.
-- Чтобы люди ни на ширину пальца не отклонились от учения Господа Иисуса, спасшего нас... -- прошептал император. -- Прекрасные слова, они утешают душу и укрепляют тело, как безоар(3).
Наконец его взор упал на графа Бубну. Он взял бокал вина и осушил его.
-- Значит, все это один обман! -- сказал он. -- Славно! Славно! Так ты -- Войтех Бубна? Я знал одного из Бубен. Как-то раз вместе с моим достохвальной памяти отцом я был у него на кабаньей охоте. В каком ты родстве с тем Бубной? И сколько ты уже задолжал еврею Мейзлу?
В это время камердинер Червенка неслышными шагами приблизился к императору и с застывшей на лице почтительной миной произнес:
-- Ваше Величество! Позвольте выразить мое сообразное долгу желание и всепокорнейшую просьбу, чтобы Ваше Величество изволили лечь в постель!
"Вещи чрезвычайные, -- писал своему королю испанский посланник, -стали при пражском дворе повседневными и обычнейшими".
К таким чрезвычайным вещам, которые в Праге не возбуждали уже удивления, относился и праздничный прием посла марокканского султана, который через два дня после приведенного выше ночного разговора под звон литавр и пение фаготов, корнетов и свирелей шествовал через Градчаны от дома "У резеды" вверх к Старому Граду.