Бывали вдвоем, а первой ночью их было аж трое: ворона, кукушка и шмель. Но ворона и кукушка не кричали, как птицы, а шмель не жужжал. Все трое говорили человеческими голосами, клевали и жалили меня...
-- Боже, помилуй нас, грешных! -- со страхом пролепетал Червенка, а лакей, державший кувшин с бокалами, попытался освободить правую руку, чтобы наскоро перекреститься. -- Кукушка, -- продолжал император, -- требовала, чтобы я отрекся от святынь, мессы, службы часов, мирра и святой воды. Тот, что был в виде шмеля, твердил мне, будто Господь Иисус, наша надежда и опора, никогда не являлся во плоти и что святая Матерь Господня впадала в грех кровосмешения...
-- Сразу же видно, какого сорта и происхождения эти твари, -- задумчиво произнес Адам Штернберг.
-- Третий, тот, что кутался в вороньи перья, -- сообщил далее император, -- заклинал меня, что, мол, настало время и нельзя медлить, а нужно поскорее отречься от святого крещения, крестного знамения, мессы и святой воды, а не то он пошлет того, кто снимет корону с моей головы и вкупе со всей державой отдаст ее в руки мошенника и бездельника.
Под мошенником и бездельником император, конечно, разумел своего брата Матиаса, эрцгерцога Австрийского.
-- Бог не допустит этого, -- решительно сказал Ханнивальд. -- Счастье государства и Вашего Величества -- в Его руках, а не во власти врага Его.
-- Истинно так. Во веки аминь! -- присоединился Червенка.
-- Вчера же ночью, -- продолжал император, -- приходили двое: кукушка и шмель. Кукушка называла Папу глупым испанским попом, который засел в Риме, а шмель доказывал, что мне не следует больше противиться его господину, а должно поступать по его воле, не то будет мне худо и спрятанное сокровище не перейдет в мои руки, а превратится в ничто, растает, как мартовский снег, и останется лишь в отчаянии кусать локти.
-- Ваше Величество говорит о каком-то тайном сокровище? -- спросил Штернберг. -- Я знаю только о долгах казны.
-- Сегодня ночью, -- вновь заговорил император, -- они опять явились втроем, но говорила одна кукушка.
-- Вашему Величеству надо было прошептать "Benedictus"(1), -предположил Штернберг.
Император отер тыльной стороной своей узкой ладони мокрый лоб. Взгляд его был отсутствующим, а в душе царили ужас и смерть.
-- Она сказала, -- произнес он, -- что пришла со своими сотоварищами предостеречь меня в последний раз, потому что за ними явится тот, который приходит в образе человека, и ему-то я обязан буду дать ответ. И я должен хорошо обдумать этот ответ, ибо если он не понравится его владыке, то он передаст мою корону и императорскую власть тому льстецу и бездельнику. И под властью этого ничтожества война охватит все страны от восхода и до заката, и затмятся луна и солнце, и придут огненные и кровавые знамения на небе и на земле, и будут мятежи, кровопролития, эпидемии, мор и глад. И тогда все люди будут страдать, и многие умрут, и повсюду будет великий спрос на доски для гробов. Я не мог слушать далее, -- завершил император свой рассказ, -- и кинулся к дверям, где и встретил вот его.
Он усталым и бессильным жестом указал на камердинера Червенку.
-- Так оно и было, -- откликнулся тот. -- Я нашел Ваше Величество в сильном ознобе и с каплями пота на лбу и понял из этого, что мне пора покорнейше просить Ваше Величество о бережении здравия Вашего Величества, которое Вы, Ваше Величество, не щадите, как то подобает Вашему Величеству.
Штернберг сделал молодому графу Бубне знак, что ему следует подать императору бокал вина. После второго бокала возбуждение императора быстро улеглось, мрачные предчувствия и тягостные мысли на некоторое время отступили, и ему захотелось спать. Император называл это состояние "временным избавлением от мучений".