М. Гиршовский - Пожелтели газоны стр 12.

Давай-ка в садике своем о счастье песенку споем.
На смерти страшном берегу давным-давно я вдоль бегу.

По щиколку бывает и в бессмертном море.
Песчинки чувствует стопа, ракушки остры.

Любовь моя, женщина, имя тебе  тепло и влага
Океанская, рептилия выходит и входит
И рождается, укрывается мехом и перьями,
Прячась открытого воздуха, сохраняя тепло,
Порождая влагу.
Найди, сохрани океан.
Он в тебе и во мне.
Встреча.
Здесь огонь
взгляда, касания
Чёрен.
Закрой глаза. Перекрестки цветами своими зеленым, желтым и красным, визгом поворота на юзе  это не океан. Ни тепла и не влаги, пока не разбился. Да, этого вовсе не надо.
Время  машинкой, игрушкой нестись по хайвэю,
время  рептилией плыть в океане и океаном быть.
И это одновременное время.

Вот, был придуман с чертовщиной своею Чёрт.
Чертовщина забирает, стараясь спрятать от нас,
А Чёрт не даёт им вернуться.
Только всё это враки и выдумки мира иллюзий.
Всё и вся здесь и теперь, и мы с тобой быть продолжаем.
Когда ненадолго проходим сквозь смерть.
Чёрт! Чертовщина какая-то всё замутила.

Язык понятий двигался на праздник,
сомнамбулы медиональный транс
водил рукой, и видимость в заглазьи
была прекрасней, чем в быту у нас.

И отпускала боль, пульс ногу брал парадно,
и ритм дыханья колыхался, как в строю,
и был всеобщим, так бывает тайна
рожденья всех глаголов из «люблю».

Но только успокоишься, и снова
тиски висков расплющат узкий лоб.
О! Дон-Жуан влюблен, а Казанова
мертв и хочет сбросить гроб.

Наедине со всеми  вот удача,
как точен термин, просто ха-ха-ха!
И словом напрочь одурачен
живешь по-над и вдоль стиха.

Реанимируй сердце, слушай: мешочки тукают,
желудочки в аорты
клизмуют жидкость,  ну, дыши,
мог быть очередной каюк.
А, к черту, 
как вдохи за выдохами хороши!

поднимаются веки у Вия 
смотрит в зеркало вся Россия.

Когда назвали Куйбышев Самарой,
Заполнив шумом публики мой двор,
Отняв тот запах мой родной и старый,
Пустив его на дух на славу на позор,

Я спрятал память далеко под лавку
И заиграл по правилам игры,
И лет пятнадцать ни хера не плакал,
Хотя скулил, не ставши царь горы.

Перекроённый, мирный и прозрачный,
Себе своей слезою отражен,
Опять лет десять ни хера не плачу,

Всё некогда  тяну ногами клячу,
Руками шкирку С наглым куражом
Я новый мир ещё раз захерачу.

Поэзия должна быть глуповата 
Такая к нам зайдёт,
Закусит хлебом и салатом,
Ещё нальёт.

И вот, мы все в пространстве, где нет тени,
Здесь просто зыбко,
Здесь нет ни с кем совместных общих мнений,
И нет ошибок.

Но знать тебе нельзя,
Прав или нет.
Есть всё и вся,
Ответов нет.

Дыши, строй позвоночник стройно
И веселись,
Есть только лев и крокодил и пропасть, но
Это жизнь.

По башке бомбят деревяшками слов,
А то  развешивают лапшу.
Береги башку.
Будь здоров.

Москва. Крестьянин торжествует,
Сбежав с колхоза как-нибудь.
Большевика он жопой чует.
Мстить!  на Лубянку держит путь.

Как не хочется знать ничего!
Как же хочется жить напролом,
не бояться себя самого,
крепко вставшего на своем.

Из краплёной колоды слов
я легко набираю очки.
Проиграть для меня западло 
героизм победительно чтим.

Так и здесь скучной логикой слов
я обрушился в сказочный текст
и с тоскою ушел под откос,
словно с женщиной в лес.

Со смешками стою на пути.
Тускл прямой бесконечный металл,
словно в мае предутренний Стикс.
Раз я выиграл, то  проиграл.

От любви задохнусь. Сам с собой
разыграю свободу и
вставший, ввязнувший, влипший в застой
задохнусь от любви.