Пользовался он ими редко. Да и сейчас они в общем-то были ни к чему. Просто так... Оттянуть решающий миг...
Хлопин сделал шаг к весам. Подошел вплотную.
Каким-то боковым зрением он видел, как испарина покрыла низкий крутой лоб Добровольского и две мутные капельки медленно скатились с носа в глубокую морщину над углом рта. Видел каждую уродливую проплешину на голове спортсмена. Но глаза Хлопина глядели не на Добровольского. Они уткнулись в острый, пританцовывающий кончик стрелки...
Все - и судьи, и тренеры, и врачи, и журналисты - все столпившиеся у весов вдруг умолкли. Опытные спортсмены и болельщики, они отлично знали каждую запятую спортивного кодекса.
Вице-президент ФИЛА! Ему сегодня доверены весы. Он, один только он, без всякого постороннего вмешательства, должен сейчас определить - что показывает стрелка? Семьдесят восемь ровно или семьдесят восемь килограммов и еще пять-десять граммов?
Только он! Только Хлопин может сейчас решить это! И его решение бесповоротно и обжалованию не подлежит!
"Обжалованию не подлежит", - эта фраза из правил ФИЛА билась сейчас не только в висках у Хлопина.
Ее мысленно повторяли все у весов.
Спорт - очень точная штука. И почти любое спорное действие может быть опротестовано. Почти любое, но не любое... Так, в футболе только судья, сам, единолично, решает, был офсайт или нет. И никаких жалоб потом не разбирают. Судья решил - и точка!
И вот сейчас тоже создалось то очень редкое положение, когда главный "весовщик" один, сам должен все решить...
Хлопин глядел на вздрагивающую, как в ознобе, стрелку...
О чем думал он?
Может быть, о том, что если вот сейчас он не допустит Добровольского к состязаниям - нашей команде не видать почетного места. Из-за одного "гитариста" - всей команде не видать...
А может, о том, что сейчас на него, Хлопина, глядят десятки иностранцев. И он, один только он, может доказать, что все эти звонкие слова о "спортивной честности", о "долге", о "судейской объективности", все эти хорошие слова, которые мы употребляем к месту, а часто не к месту, все это не просто слова...
А может, он думал, что пять граммов - это всего лишь пять граммов. И, собственно говоря, какая уж разница: весит борец семьдесят восемь килограммов ровно или семьдесят восемь с малюсеньким хвостиком? Таким малюсеньким, что его и не взвесить точно. И даже неясно, есть он вообще, этот хвостик, или вовсе и нет его?
А может, он думал, что найдутся люди, которые назовут его "непатриотом" если он не допустит Добровольского. Да, непременно найдутся...
А может, о том, что вот стоит перед ним его давний знакомец. Отчасти даже ученик. И притом - чемпион страны. И конечно, полагает этот ученик и чемпион, что он, Хлопин, по старой дружбе...
Он стоял и смотрел на дрожащую стрелку. Он, единственный в этом зале русский, у которого на пиджаке, на груди, золотом по-французски было вышито: "Вице-президент".
Потом снял очки.
- Перевес!
"Пригладил" уши и отошел.
"Перевес" - лишний вес.
Все. Конец. Точка.
Он еще видел, какими жалкими, умоляющими глазами глядел ему вслед Добровольский. И как враз обвисли его китайские усы.
Как, словно бы еще не понимая всего ужаса случившегося, застыл на месте Ершов...
Как изумленно раскрыл рот маленький юркий француз-секретарь.
А в зале уже рос шум, гул. Какие-то восклицания! Удивление!
Этот шум все усиливался и усиливался, вышел за пределы Пале-де-Шайо и наконец выплеснулся на страницы вечерних газет восторженными заголовками.
"Самый честный судья!"
"Русский судья покорил Париж!"
* * *
На этом можно, пожалуй, и кончить рассказ о "самом честном судье". Рассказ, который звучит как спортивная "байка", хотя в нем почти нет вымысла.