- Забаловали парня. И я тоже..."
В дверях показался Ершов. Быстро окинул взглядом помещение, недоуменно пожал плечами и снова скрылся в коридоре.
"Так, - подумал Хлопин. - Вот так..."
Он ни секунды не сомневался: это не случайность. Нет, не случайность.
Вес у Добровольского всегда колебался около семидесяти восьми. Возле той пограничной черточки, где кончается полусредневес.
А тут, в хлопотах перед отъездом, наверно, недоглядел "гитарист", поел лишку - ну и вот... "Гитаристы" - они всегда любят вкусно покушать. Для них режим - нож острый...
Хлопин встал, сделал несколько шагов по залу, по привычке пригладил обеими руками оттопыренные уши и снова сел на раскладной стульчик.
"Где же все-таки этот?.. - подумал он. - Наверно, в парилке потеет? Хотя... Тут, в Париже, попробуй найди парилку!"
- Две минуты, - прошептал кто-то по-английски.
"Все, - подумал Хлопин. - Конец".
Очевидно, так же решил и юркий маленький француз с живыми, быстрыми, как мыши, глазами - секретарь комиссии. Он уже уложил в папку протокол взвешивания и убирал со стола какие-то бумажки.
И тут случилось неожиданное. Дверь отворилась - и в зал в одних трусах влетел Добровольский. Быстрым шагом ринулся он к весам.
Лицо и шея его, загорелые, резко выделялись на молочно-белом теле. Словно к туловищу одного человека по ошибке прикрепили голову другого.
Все сразу уставились на эту голову: была она вся в проплешинах, будто поражена лишаями.
"Сам себя, - понял Хлопин. - Обкорнал. Волосы - они тоже весят".
Да, все было ясно.
Не дойдя нескольких шагов до весов, Добровольский на миг приостановился, сдернул с себя трусы и так, голый, встал на белую площадку.
Обычно борцы взвешивались не совсем нагишом, ну хотя бы в плавках.
"Конечно, - сжал губы Хлопин. - Трусы - тоже граммы..."
Лицо у Добровольского было усталое, какое-то осунувшееся, но радостное.
"Вот я как! - словно бы говорил борец. - Тяжеленько пришлось. А все-таки успел. Не подвел..."
На его лице выделялись усы. Они росли как-то странно, только по углам рта. Как у китайца.
Юркий француз-секретарь взглянул на Добровольского удивленно, но ничего не сказал: до конца взвешивания было еще чуть больше минуты.
Все стоящие у весов разом зашевелились, зашумели.
- А я был уверен - не придет, - негромко сказал соседу бельгиец-журналист, и нотки сожаления откровенно звучали в его голосе.
- Да, счастье было совсем рядом и убежало, как пугливый олененок, ответил сосед цитатой из модной песенки.
Добровольский усмехнулся. То ли он понял сказанное... Хотя... Вряд ли он знал по-французски. Скорее всего это была просто улыбка победителя. Тем более, когда успех дался с таким трудом...
У Хлопина отлегло от сердца. Все же явился! Потом надо будет с этим "гитаристом" обо всех его штучках всерьез потолковать. А пока... Все хорошо, что хорошо кончается!
- Итак, мсье Арнольд, - стараясь голосом не выдать радости, распорядился Хлопин. - Вес!
Суетливый француз-секретарь снова достал из папки протокол.
Врач шагнул к весам и легкими ударами ногтя стал передвигать хромированную гирьку по такому же сверкающему стержню.
Он догнал ее до цифры "8" и опустил руку. Семьдесят восемь! Предел. Все разом поглядели на стрелку. Острый кончик ее вздрагивал и дергался. Никак не хотел замереть.
Врач легонько тронул его пальцем.
Кончик на миг замер и опять задрожал, как в ознобе.
Шепот зашелестел в толпе.
Хлопин почувствовал, как сердце его громко стукнуло и остановилось.
Вокруг стало тихо-тихо.
- Записать семьдесят восемь ровно? - вопросительно подсказал Хлопину француз-секретарь.
Наверно, он торопился куда-то. Да и не подведет же русский своего же русского чемпиона!
Хлопин молчал.
Дрогнувшими руками достал из кармана футляр, открыл его, надел очки.