Островский Александр Владимирович - Свои люди сочтемся стр 7.

Явление шестое

Те же и Тишка.

Подхалюзин . Прибери тут все это. Ну, пойдемте, Сысой Псоич!

Тишка хочет убирать водку.

Рисположенский . Постой, постой! Эх, братец, какой ты глупый! Видишь, что хотят пить, ты и подожди… ты и подожди. Ты еще мал, ну так ты будь учтив и снисходителен. Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.

Подхалюзин . Пейте, да только поскореича, того гляди, сам приедет.

Рисположенский . Сейчас, батюшка Лазарь Елизарыч, сейчас! (Пьет и закусывает.) Да уж мы лучше ее с собой возьмем.

Уходят. Тишка прибирает кое-что; сверху сходят Устинья Наумов– на и Фоминишна. Тишка уходит.

Фоминишна . Уж пореши ты ее нужду, Устинья Наумовна! Ишь ты, девка-то измаялась совсем, да ведь уж и время, матушка. Молодость-то не бездонный горшок, да и тот, говорят, опоражнивается. Я уж это по себе знаю. Я по тринадцатому году замуж шла, а ей вот через месяц девятнадцатый годок минет. Что томить-то ее понапрасну! Другие в ее пору давно уж детей повывели. То-то, мать моя, что ж ее томить-то!

Устинья Наумовна . Сама все это разумею, серебряная – да нешто за мной дело стало; у меня женихов-то, что борзых. Да ишь ты, разборчивы они очень с маменькой-то.

Фоминишна . Да что их разбирать-то! Ну, известное дело, чтоб были люди свежие, не плешивые, чтоб не пахло ничем, а там какого ни возьми, все человек.

Устинья Наумовна (садясь) . Присесть, серебряная. Измучилась я нынче день-то деньской; с раннего утра словно отымалка какая мычуся. А ведь и проминовать ничего нельзя, везде, стало быть, необходимый человек. Известное дело, серебряная, всякий человек – живая тварь: тому невеста понадобилась, той жениха хоть роди, да подай, а там где-нибудь и вовсе свадьба. А кто сочинит? – все я же. Отдувайся одна за всех Устинья Наумовна. А отчего отдувайся? Оттого, что уж так, видно, устроено, от начала мира эдакое колесо заведено. Точно, надо правду сказать, не обходят и нас за труды: кто на платье тебе материи, кто шаль с бахромой, кто тебе чепчик состряпает, а где и золотой, где и побольше перевалится – известно, что чего стоит, глядя по силе возможности.

Фоминишна . Что говорить, матушка, что говорить!

Устинья Наумовна . Садись, Фоминишна, ноги-то старые, ломаные.

Фоминишна . И, мать! некогда. Ведь какой грех-то: сам-то что-то из городу не едет, все под страхом ходим; того и гляди пьяный приедет. А уж какой благой-то, Господи! Зародится же ведь эдакой озорник!

Устинья Наумовна . Известное дело: с богатым мужиком, что с чертом, не скоро сообразишь.

Фоминишна . Уж мы от него страсти-то видали! Вот на прошлой неделе, ночью, пьяный приехал: развоевался так, что нб-поди. Страсти, да и только! Посуду колотит… "У! – говорит, – такие вы и эдакие, убью сразу!"

Устинья Наумовна . Необразование!

Фоминишна . Уж и правда, матушка! А я побегу, родная, наверх-то, Аграфена-то Кондратьевна у меня там одна. Ты, как пойдешь домой-то, так заверни ко мне, я тебе окорочек завяжу. (Идет на лестницу.)

Устинья Наумовна . Зайду, серебряная, зайду.

Подхалюзин входит.

Явление седьмое

Устинья Наумовна и Подхалюзин.

Подхалюзин . А! Устинья Наумовна! Сколько лет, сколько зим-с!

Устинья Наумовна . Здравствуй, живая душа! Каково попрыгиваешь?

Подхалюзин . Что нам делается-с. (Садится.)

Устинья Наумовна . Мамзельку, коли хочешь, высватаю!

Подхалюзин . Покорно благодарствуйте, – нам пока не требуется.

Устинья Наумовна . Сам, серебряный, не хочешь, приятелю удружу. У тебя ведь, чай, знакомых-то по городу, что собак.

Подхалюзин . Да, есть-таки около того-с.

Устинья Наумовна . Ну а коли есть, так и слава тебе Господи! Чуть мало-мальски жених, холостой ли он, неженатый ли, вдовец ли какой – прямо и тащи ко мне.

Подхалюзин . Так вы его и жените?

Устинья Наумовна . Так и женю. Отчего ж не женить? И не увидишь, как женю.

Подхалюзин . Это дело хорошее-с. А вот теперича я у вас спрошу, Устинья Наумовна, зачем это вы к нам больно часто повадились?

Устинья Наумовна . А тебе что за печаль! Зачем бы я ни ходила! Я ведь не краденая какая, не овца без имени. Ты что за спрос?

Подхалюзин . Да так-с, не напрасно ли ходите-то?

Устинья Наумовна . Как напрасно? С чего это ты, серебряный, выдумал! Посмотри-ка, какого жениха нашла! Благородный, крестьяне есть, и из себя молодец.

Подхалюзин . Да за чем же дело стало-с?

Устинья Наумовна . Ни за чем не стало! Хотел завтра приехать да обзнакомиться. А там, обвертим, да и вся недолга.

Подхалюзин . Обвертите, попробуйте, – задаст oн вам копоти.

Устинья Наумовна . Что ты, здоров ли, яхонтовый?

Подхалюзин . Вот вы увидите!

Устинья Наумовна . До вечера не дожить! Ты, алмазный, либо пьян, либо вовсе с ума свихнул.

Подхалюзин . Уж об этом-то вы не извольте беспокоиться, вы об себе-то подумайте, а мы знаем, что знаем.

Устинья Наумовна . Да что ты знаешь-то?

Подхалюзин . Мало ли что знаем-с.

Устинья Наумовна . А коли что знаешь, так и нам скажи; авось язык-то не отвалится.

Подхалюзин . В том-то и сила, что сказать-то нельзя.

Устинья Наумовна . Отчего ж нельзя, меня, что ль, совестишься, бралиянтовый? Ничего – говори, нужды нет.

Подхалюзин . Тут не об совести дело. А вам скажи, вы, пожалуй, и разболтаете.

Устинья Наумовна . Анафема хочу быть, коли скажу – руку даю на отсечение.

Подхалюзин . То-то же-с. Уговор лучше денег-с.

Устинья Наумовна . Известное дело. Ну, что же ты знаешь-то?

Подхалюзин . А вот что-с, Устинья Наумовна: нельзя ли как этому вашему жениху отказать-с?

Устинья Наумовна . Да что ты белены что ль объелся?

Подхалюзин . Ничего не объелся-с! А если вам угодно говорить по душе, по совести-с, так это вот какого рода дело-с: у меня есть один знакомый купец из русских, и они оченно влюблены в Алимпияду Самсоновну-с. Что, говорит, ни дать, только бы жениться; ничего, говорит, не пожалею.

Устинья Наумовна . Что ж ты мне прежде-то, алмазный, не сказал?

Подхалюзин . Сказать-то было нечего, по тому самому, что и я-то недавно узнал-с.

Устинья Наумовна . Уж теперь поздно, бралиянтовый!

Подхалюзин . Уж какой жених-то, Устинья Наумовна! Да он вас с ног до головы золотом осыплет-с, из живых соболей шубу сошьет.

Устинья Наумовна . Да, голубчик, нельзя! Рада бы я радостью, да уж я слово дала.

Подхалюзин . Ну, как угодно-с! А за этого высватаете, так беды наживете, что после и не расхлебаете.

Устинья Наумовна . Ну, ты сам рассуди, с каким я рылом покажусь к Самсону-то Силычу? Наговорила им с три короба, что и богат-то, и красавец-то, и влюблен-то так, что и жить не может: а теперь что скажу? Ведь ты сам знаешь, каково у вас чадочко Самсон-то Силыч; ведь он, не ровён час, и чепчик помнет.

Подхалюзин . Ничего не помнет-с.

Устинья Наумовна . Да и девку-то раздразнила; на дню два раза присылает: что жених да как жених?

Подхалюзин . А вы, Устинья Наумовна, не бегайте от своего счастия-с. Хотите две тысячи рублей и шубу соболью, чтобы только свадьбу эту расстроить-с? А за сватовство у нас особый уговор будет-с. Я вам говорю-с, что жених такой, что вы сроду и не видывали; только вот одно-с: происхождения не благородного.

Устинья Наумовна . А они-то разве благородные? То-то и беда, яхонтовый! Нынче заведение такое пошло, что всякая тебе лапотница в дворянство норовит. Boт хоть бы и Алимпияда-то Самсоновна, конечно, дай ей Бог доброго здоровья, жалует по-княжески, а происхождения-то небось хуже нашего. Отец-то, Самсон Силыч, голицами торговал на Балчуге; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили. Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не панёвница – из Преображенского взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в прынцесы норовит. А все это денежки. Вот я, чем хуже ее, а за ее же хвостом наблюдай. Воспитанья-то тоже не Бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям, тям, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть – я и сама пыли в нос пущу.

Подхалюзин . Ну вот видите ли, за купцом-то быть ей гораздо пристойнее.

Устинья Наумовна . Да как же мне с женихом-то быть, серебряный? Я его-то уж больно уверила, что такая Алимпияда Самсоновна красавица, что настоящий тебе патрет; и образованная, говорю, и по-французскому, и на разные манеры знает. Что ж я ему теперь-то скажу?