Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Закурив, Роберт подошел к бытовке, стукнул костяшками пальцев в мутное окно и извлек из кармана свое нехитрое подношение. В другом лежали два сваренных вкрутую яйца.
Сумрачный с похмелья Борщ вместо приветствия что-то неразборчиво буркнул. Сегодня его рыжие усишки свисали особенно уныло.
Угу, сказал он, забирая пакет, и причмокнул. Из будки, грохоча цепью, выбралась здоровенная лохматая дворняга серая и будто присыпанная солью. Борщ как-то говорил, что это от тяжелой жизни ранняя седина.
Хво-оштик, хвоштик мой, ласково протянул старик, спуская пса с цепи. Ну, шуруй!
Когда тот сорвался с места и пронесся мимо, Роберт покачнулся.
Они зашагали к яблоневому саду, и пока косматый «хвоштик» радостно скакал вокруг деревьев, молча шелушили принесенные Робертом яйца, кидая скорлупу себе под ноги.
Зима была тяжелая, сказал Роберт. И весна не легче.
Еще полегчает, не согласился Борщ.
Слушай, снова сказал Роберт, который точно знал, что ему не полегчает, вчера ко мне приходил кто-то. Ты подсказал?
Тот улыбнулся половиной рта, не переставая жевать.
Чего хотели?
Вот сам бы и узнал. Влажные глаза старика глядели настолько бесхитростно, что Роберт проглотил негодование, выдохнул и отвернулся. У меня она сидит, там, в хате. Боится, что сгонишь. Хорошая. Некуда ей больше.
А я тут при чем?
Борщ не ответил: нахохлился в своем ватнике и уставился в скисшее небо. Проводил взглядом стайку грачей.
Гляди-ка, вернулись, хвоштики Перезимували.
И было в этом коротком слове, прозвучавшем нездешне и в то же время по-родному, столько облегчения, что Роберт улыбнулся своим грязным ботинкам и тоже задрал голову.
Борщ, я давно хотел спросить а чего ты всех хвостиками называешь?..
Он понял, что тронул личное, только когда обернулся, но сторожа рядом уже не было.
Роберт почувствовал ладонью мокрый собачий нос и отдернул руку.
Обиделся он, что ли? Вместо ответа пес вывалил язык в издевательской ухмылке. Ладно, чудище-страшилище. Пошли. Провожу я тебя
У сторожки Роберт неумело пристегнул цепь к ошейнику пса, ободрав себе карабином палец, шикнул от боли, выругался и громче обычного воззвал к Борщу, которого внутри могло и не оказаться. Зато там точно сидела некая девица, неизвестно чего от него, Роберта, желавшая. Вспомнил он об этом, когда дверь уже приоткрылась, и приготовился исчезнуть, однако это оказался всего лишь Борщ с полушкой водки в кармане ватника ровным счетом такой, каким все привыкли его видеть.
Я это начал Роберт и внезапно понял, что сам не знает, чего он «это». Зато старик прекрасно знал.
Вот ты, сказал он, для чего из своей столицы приехал? Не «пришел» даже, а «приехал» значит, желает поворошить несвежее белье, и еще значит, что успел приложиться к бутылке крепче, чем за то же время успел бы сам Роберт. А приехал ты Хорониться!
Вряд ли можно было придумать более точное определение.
И схоронился Узловатый палец ткнул в барак, от которого отсюда виднелась только крыша. Там. С каменюками своими. А тут теперь старый Борщ таращился на бытовку так, словно она только что упала с неба. Люди! Везде, понимаешь?
Да пошли они, беззлобно бросил Роберт. Поднял воротник, подмигнул лежащему возле будки псу и направился к дому.
3
Она появлялась в его жизни, чтобы напоминать о смерти. Стоило ему только подзабыть, заработаться, внушить себе что-то про создаваемые им вещи, которые переживут творца, как пена очередного дня выносила на берег Лилию; она поднималась с песка, отжимала волосы и шла к нему, неотвратимая, в мокром, и он ни разу не нашел в себе сил убежать или хотя бы отвернуться.
В тот раз он снова пытался. Смотрел куда угодно, только не на нее, нет, не на нее.
Шидловский продал душу дьяволу, говорила она, сбегая по ступеням. Десять лет прошло, а он все тот же.
Авторитарный мерзавец, неслучайно пережил жену и сына говорил он, открывая перед ней дверь и пропуская вперед.
Пока они сидели в гостиной пожилого педагога, свечерело. Под козырьком подъезда горела лампа, похожая на леденец.
Интересно, сколько ему сейчас?
Роберт вытянул из пачки сигарету. Лилия жестом попросила поделиться, и он сделал это не глядя.
Почти век. И заметь, рука вернее наших. Моей так точно.