Мадленочка лежит и пьет сердечные капли. Она так переживает, что слова не может сказать. Не может рукой или ногой пошевелить.
- Какой выкуп? - спросил я.
- Тот самый нож, который ты видел.
- Та-ак... - известия сыпались одно за другим как хорошие нокаутирующие удары, и я уже чувствовал, что "поплыл". - Скажите, вы не против, если я зайду к вам с двумя моими друзьями? Может, мы придумаем, как вам помочь.
- Да, конечно, заходите. Хотя что тут можно придумать?
- В любом случае ждите нас, - сказал я. - Мы бежим!
Я положил трубку.
- Что такое? - спросили друзья, встревожено всматриваясь в мое изменившееся лицо.
- Некогда объяснять, - ответил я. - Вперед, по пути расскажу. Надо спешить на выручку старушенциям!
И, подавая пример другим, я кинулся в прихожую, надевать ботинки и куртку. Димка и Юрка поспешили за мной.
Мы отправились в путь, и я рассказал им, что произошло. Друзья были потрясены не меньше меня.
- Вот это да! - сказал Юрка. - Надо спросить у старушек, кому они в последнее время показывали нож... кроме тебя, разумеется. Надеюсь, они не вздумают подозревать тебя?
- Меня? - я почувствовал, как густо краснею. - С чего вдруг, спятил?
- А ведь верно! - подхватил Димка. - Смотри, что получается. Только ты побывал у них, и отпал от этого ножика, как их фокстерьер - фьюить! - и исчезает! И кто-то ножик этот требует в обмен на него! И, к тому же, этого Гиза тебе было бы своровать легче, чем кому бы то ни было - ведь ему объяснили, что ты свой, что тебе можно доверять, и на поводке ты его уже водил!
- Но ведь легко доказать, что это не я! - заспорил я. - Я ведь весь вечер был с вами!
- А кто докажет, что ты не взял нас в сообщники? - хитро усмехнулся Юрка. - Ведь из дому мы выходили, и никто не докажет, что мы не сбегали украсть фокстерьера и не заперли его где-то на ночь!
- Седой и Бурят докажут! - завелся я. Мне была жутко неприятна одна мысль, что старушки могут хоть чуть-чуть меня заподозрить в причастности к этому делу. Мы встретились с ними через пять минут после выхода из дому, а после того, как мы с ними расстались, у нас бы не хватило времени сгонять на Госпитальный Вал и вовремя вернуться по домам! И, кроме того, - я искал и находил все новые доводы, - им звонил взрослый мужик, и, кроме того, этот же мужик явно пытался сманить Гиза ещё утром, когда я ему помешал! Стал бы я ему мешать, если бы был с ним в сговоре?
Я, наверно, был весь красный от негодования и от противного ощущения, что для многих подозрения против меня могут показаться совсем не беспочвенными. Еще этого мне не хватало!
Друзья, увидев, как я раскипятился и расстроился, перестали меня донимать.
- Ну, ладно... - примирительно буркнул Юрка. - Я только хотел сказать, что эти тетки, видно, и впрямь очень хорошие женщины, раз нисколечки не стали тебя подозревать и даже позвали на помощь!
- А ещё это значит, - твердо заявил Димка, - что мы должны из кожи вон вылезти, чтобы вернуть им фокстерьера и при этом спасти ножик! Чтобы у них потом и тени сомнения не было, что Ленька - да и все мы! - не те парни, которые могут подложить подлянку!
С этим никто спорить не собирался, и мы ещё прибавили ходу, чтобы дойти побыстрее. Все-таки, идти нам было где-то с полчаса. Можно было бы, конечно, доехать на трамвае, но трамвай уходил немного вбок от того места, которое нам было нужно, да ещё до остановки идти, в другую сторону, да ещё его ждать... Мы-то рванули напрямую, через знакомые нам проходные дворы и переулки.
В общем, через двадцать пять минут, побив все мыслимые и немыслимые рекорды скорости, мы звонили в дверь квартиры Мадлены Людвиговны. Дверь нам открыла Шарлота Евгеньевна. Глаза у неё были красные и заплаканные.
- Заходите, мальчики, - сказала она. - Мадлена лежит у себя. Она... Словом, может, вы что-нибудь придумаете.