Коля-Толя долго шел впереди, не в силах справиться с яростью, простить себе благородство, которое все больше казалось ему глупостью. Когда я, с целью благодарности, настиг его, он отвечал заносчиво и презрительно. Например, начисто отрицал, что мы были в квартире Феди, прыгали с крыши.
- Мандеж! - так оценил он этот сюжет. Из его резких слов выходило, что мы только и сидели в пивной, пока не нагрузились, и нас забрала "хмелеуборочная"... Скудно!
Мы вышли на Сенную. Нет, там не били женщину кнутом, крестьянку молодую, но общее впечатление все равно было ужасающим. В те годы там шло строительство метро, два старых дома стояли треснувши, пoсреди площади, закиданной синей кембрийской глиной, возвышалась мрачная башня с маленьким окошком. Все, что было уже использовано в производстве, валялось тут же: ржавые конструкции, доски, бревна. И в этом хаосе зарождалась новая жизнь: лотки, прилавки, подстилки, уставленные гнилым товаром.
Окольно, балансируя на дощечках над канавами, мы обошли площадь и вышли к каналу.
Катер наш стоит! Мы привольно вздохнули... и тут из рубки вырвался луч фонаря. Из трюма - другой. Из люка каюты - третий. Шмон! Что ищут? Неужели ожерелья? Судя по околышу, мелькнувшему в луче, - видимо, да. Народ серьезный. Никитушка в застенке, ожерелье отобрано, катер обыскивают. Обыскивают, видимо, неофициально: околыш резко выдернулся из яркого луча. Милиционеры действовали слегка воровато... "мундиры голубые"! Стиль нашего времени, увы!
Мы отошли.
11
Ночевали мы в подвале: груды дворницкого песка, на них - картонки. Я спал - пытался спать - у окошка, вровень с землей. Люда, вздыхая, громко шуршала фольгой, разворачивала шоколадку, подаренную папой.
Алкогольный сон не прочный: я проснулся тусклой ранью от шума метлы. От сухого шарканья запершило в горле - к тому же с каждым махом в окошко влетала тучка пыли, и я задыхался.
"Господи! - впервые, наверное, в жизни подумал я. - Если ты существуешь... покажи себя!"
И он - показался! - добавив к сухому шарканью бойкое поскакиванье зубчатой пивной крышечки. И я услыхал.
12
Какое солнце тут, оказывается, включают в пять утра! Щурясь, мы выползли из подвала. Стояли... Проехала поливальная машина, и темные струйки извилисто бежали по асфальту, замедляясь, попадая в пыльный чулок. Мычали голуби, словно кто-то тер губкой по стеклу. Смотреть на свет было больно. Ну что, новый ослепительный день?
- А пойдем - глянем еще на катер! - просипел я... последний романтик! Все вяло пошли. А то - расходиться, терять даже то малое, что нажили мы? Вышли на набережную - и остолбенели!
Катер сиял! Золотая сеть бежала по борту. Последний оплот... каких-то наших надежд. Вдруг оттуда послышался дикий грохот. Кто ж это там ? - сердце дрогнуло. Запоздалый мильтон? Из люка выпрыгнула знакомая короткопалая рука, схватила дощечку, валяющуюся среди других на корме, и скрылась. Потом вынырнула лохматая башка.
- Никита! - заорал я. Он вздрогнул. Потом глянул свирепо. Потом улыбнулся.
- Весь пол выломали! Копи царя Соломона устроили тут!
- Выпустили? - вскричал Федя. - Не может быть!
- Ну, ожерелье забрали... на экспертизу... А! Нормальный выкуп! Никита махнул рукой.
На великое дело ушло - плату за свободу!
Мы перешли на борт, покачнув катер.
- Всю тушенку, сгущенку увели, что под полом лежала! - сказал Никита.
- Видимо, ожерелья из них сделали для своих баб, - предположил Коля-Толя и изобразил: - "Нюрка! Че лахудрой стоишь? Ожерелье из тушенки одень!"
Даже Люда улыбнулась. Никита тыкал в кнопку пускателя... тишина... и вдруг - громко зачухало! Хорошо начинался день! Неужели - отталкиваемся, неужели - плывем? И вода смоет всю грязь и горечь, что накопилась у нас?
Мы прошли под низким Сенным мостом, маленьким Кокушкиным, широким Вознесенским... Тут уже начиналась зона влияния Коли-Толи.