- Грушенька, милая, ну зачем же! - воскликнула Мама-Маша и обняла ее за плечи.
- Знаю, - басом перебила ее тетя Груша. - Знаю, что дура старая... Люди услышат - смеяться будут: Аграфена, мол, из ума выжила, ревет - Фома потерялся.
Витя закрыл книгу, посмотрел на меня, и мы обастали слушать дальше.
- Плохо одинокому человеку, Машенька... А к старости - еще того хуже. Летом - ладно. Много хлопот: сад, огород, корова. Дачники приезжают, люди мневсе попадаются хорошие. А настанет осень, зима - не знаешь, куда себя девать. В гости пойдешь - так опять же домой воротишься. А дома пусто. Ходики тикают. Дрова в печке стреляют. Мыши скребутся. Муха, если какая выживет, возле лампы крутится - вот и вся моя компания.
- А родные? - спросила Мама-Маша.
- Далеко живут, - ответила тетя Груша. - Один только раз приезжала сестра с внуками... Месяц жили у меня, а уехали - так еще хуже мне стало, места себе найти не могла... В ту пору как раз он уменя и появился...
- Кто появился?
Под тетей Грушей заскрипело крыльцо, она вздохнула.
- Фома... Шла я домой, уже смеркалось. Гляжу: возле калитки что-то ворочается. Присела - вижу: котенок, слепой еще. Хвостишко тонкий, лапы не держат, трясется. Мордой тычется... Подкинули, значит. А я сначала и не обрадовалась - мал больно. Но все-таки взяла, Сердце не позволило бросить... Ну и выходила помаленьку... Хороший кот вырос. Повадки у него свои были, иной раз и насмешит. Мух не терпел. И так уж их ловить изловчился, беда! Подстережет, подскочит и лапой ее рр-раз к стеклу. Та в голос, аж с визгом, но куда там - от Фомы не уйдешь!..
Тетя Груша рассмеялась, и Мама-Маша тоже.
- Вот видишь, Машенька... Невидный был кот Фома, а хороший. Иду, бывало, домой - он ждет на подоконнике. Дверь отворю - он уж тут как тут: хвост трубой, "мяу-мяу" скажет - значит, хозяйку приветствует. На колени вскочит - тепло от него. А уж мурлыкать мастер был! Бывало, у меня без его музыки исон нейдет. Иной раз и поговоришь с Фомой, новости расскажешь, пожалуешься. Все легче - живая душа рядом...
Я ушел с террасы, лег под Витиной кроватью и закрыл морду лапами. Потом пришел Витя и тоже лег. Но и ему не спалось. Одна рука у него вдруг свесилась с кровати. Я приподнялся и быстро ее лизнул.
- Пиратыч, Пиратыч, - сказал он и положил мне руку на голову. - Не могу я тебя побить. Мерзко бить существо, которое не может защищаться. Не могу я на тебя сердиться: ты просто глупый пес, который не понимает даже, что натворил... Иди спать...
Теперь я - сыщик
9 августа. Утром, после завтрака, Витя принес мне вязаную кофту тети Груши, на которой спал Фома.
- Нюхай хорошенько, Пиратыч. Сейчас мы пойдем искать Фому.
"Нюхай! " Как будто я и без него не знаю, чем пахнут кошки! Но я нюхал, рычал и фыркал, чтобы не огорчить Витю. И сразу же, пригнув шею, побежал вдоль забора. Возле калитки я сделал стойку и залаял.
- Понятно! Молодец! - сказал Витя и пристегнул мне сворку. - Зона нашего действия расширяется. Пошли на улицу.
На улице оказалось столько кошачьих следов, что я растерялся, но быстро сориентировался - выбрал самый свежий, самый противный и побежал по нему, увлекая за собой Витю.
Зачем-то этого кота понесло в поле, и мы понеслись туда. Поле было зеленое и желтое, оно шелестело, переливалось, качалось. Я гавкнул.
- Смелей, Пиратыч, - одобрил меня Витя.
Мы отыскали узкую дорожку, которая уходила в глубину поля. Очень здорово было мчаться по ней, прижав уши, заворачивая то влево, то вправо.
- Пиратыч! Убавь скорость! Или мы разобьем носы! - кричал мне Витя.
Мы врезались в шалаш. Пробили в нем дыру и растянулись на полу.
- Ой лихо мне! - простонал кто-то внутри шалаша, и голос показался мне знакомым.
Так и есть! Это опять был старик, который живет в желтом домике на горе. Нас он тоже сразу узнал.