Всего за 200 руб. Купить полную версию
Пятнадцать, шестнадцать лет. Ничего, через четверть века они выйдут на свободу, и даже относительно молодыми. Если они доживут, конечно Наум Исаакович припечатал картоном длинный стол:
Уголовная ответственность наступает с двенадцати лет. Мне докладывают о случаях неприемлемой мягкотелости, на местах. В случае ареста обоих родителей, за бандитизм, и пособничество оному, малолетних детей, почему-то, отдают родне. Приказ по министерству ясен, товарищи. Такие дети подлежат отправке в детские дома, в Сибири и Казахстане маленьким литовцам, латышам и эстонцам меняли имена и фамилии:
Чтобы и следа от этих наций не сохранилось зло подумал Эйтингон, здесь никому нельзя доверять. Только евреям и белорусам, страдавшим под гнетом оккупации, а не мерзавцам, коллаборационистам, примазавшимся к немцам после победы, в Литве почти не осталось евреев:
В Девятом Форте их расстреливали Эйтингон стряхнул пепел, и жгли в местных печах. Расстреливали литовцы, а немцы, как везде в Прибалтике, даже пальцем не пошевелили. Им не требовалось, все делали местные сволочи огладив черные, с заметной проседью волосы, он велел:
Продолжаем, товарищ Алехнович. Считаю необходимым поставить на первые полосы газет, выходящих на литовском языке, материалы о восстановлении народного хозяйства страны, о роли коммунистов и комсомольцев в этом ответственном деле на сером, строгом платье светловолосой девушки блестел комсомольский значок.
Эйтингон подозрительно относился к местным работникам. Почти весь персонал МГБ Литвы приехал из столицы Советского Союза, но невозможно было возить людей и для заполнения технических должностей:
Она филолог, безукоризненно знает и литовский, и русский языки. Прямо с листа документы переводит анкета товарища Алехнович, Ядвиги Францевны, блестела, словно начищенный пятак. Даже Эйтингон не смог найти ничего подозрительного:
Белоруска, родилась в деревне, в семье школьных учителей. Отца расстреляли в сентябре сорок первого, за отказ повесить в классе портрет Гитлера. Мать умерла вскоре после этого. Старшего брата, партизана, тоже расстреляли, в сорок втором году перед оккупацией, товарищ Алехнович успела закончить первый курс университета:
Она продолжает учиться, заочно. В годы войны она работала связной, в партизанском отряде, с командиром, коммунистом. Отличные характеристики, комсомольская активистка завершив с распоряжением по идеологической работе, Эйтингон заметил:
Сходите, товарищ Алехнович, пообедайте. Потом займемся приказами в Клайпеду внутренние бумаги, оформлявшие расстрелы арестованных, через общую канцелярию не проходили. Казненные бандиты, на бумаге, умирали в тюремных госпиталях. Закрыв машинку чехлом, девушка поднялась:
Спасибо, товарищ генерал-майор. Я могу попросить, чтобы вам обед в кабинет принесли Наум Исаакович отмахнулся:
Я потом в столовую спущусь он проводил взглядом стройную спину:
Она хорошенькая, кстати. Ноги красивые. Наверное, за офицера какого-нибудь замуж выскочит. Хотя с Розой ее, конечно, не сравнить Наум Исаакович вырвался в Де-Кастри только на Новый Год. К тому времени он оправился от нюрнбергского ранения, но, разумеется, ничего не сказал Розе о визите в бывший рейх. Обе девочки бойко пошли, и лепетали первые слова. Присев на широкий подоконник, Наум Исаакович вздохнул:
Папа, они пока не говорят, но малышки меня редко видят. Когда я разберусь с проклятым инвалидом, я стану чаще навещать Розу. В конце концов, мы поставим хупу по сведениям от Саломеи, Гольдберг, спокойно, пребывал в Мон-Сен-Мартене, вкупе с дочерью профессора Кардозо. Выздоравливая после ранения, в санатории МГБ, Наум Исаакович, чтобы отвлечься, чертил в блокноте искусные схемы. Он постучал крепкими пальцами по стеклу:
Лаврентию Павловичу понравилась комбинация с Саломеей. Он согласился, что Музыкант нам не так ценен, как ценен его светлость, то есть труп его светлости сидя с Берия, за бутылкой армянского коньяка, и фруктами, Эйтингон опять увидел знакомый, жадный блеск в его глазах:
Лаврентий Павлович, успокаивающе, сказал Эйтингон, их связь долго не продлится. Борцы еврейского подполья избавятся от представителя колониальной власти, а Саломее мы устроим гастроли Эйтингон задумался скажем, в Праге, или Будапеште, или Варшаве поблескивая стеклышками очков, Берия откинулся в кресле: