Рыбаков Анатолий Наумович - Каникулы Кроша стр 15.

Я застал Краснухина на этот раз за письменным столом. С озабоченным лицом он что-то писал. Так же тесно было в темном коридоре, только пахло не жареной треской, а только что вскипяченным молоком. И не было видно ни Гали, ни Саши, не было слышно их голосов - наверно, ушли куда-то с матерью, оставили Краснухина одного.

- Хорошая нэцкэ, - сказал Краснухин про бамбук. - Не знаю, сумею ли предложить тебе взамен что-либо равноценное. Вот если только стрекозу…

Он достал из шкафа большую плоскую пуговицу не то из дерева, не то из рога. На ней была выгравирована стрекоза - легкая, прозрачная, стремительная.

- Нэцкэ того же мастера, что и твой бамбук. Оцени их в антикварном, а там решим.

- Вы не боитесь, что я с ней убегу?

Он повращал глазами:

- Ты вор?

- Но ведь вы меня не знаете.

Краснухин опять начал писать. Видно, писал что-то срочное. А я ему мешал.

- Я вас долго не задержу, - сказал я. - В прошлый раз вы сказали, что коллекция Мавродаки исчезла в конце сороковых годов. Куда же она могла деться, ведь это было после войны. В войну многое потерялось, но после… Куда она могла исчезнуть? И куда исчез сам Мавродаки?

- Мавродаки покончил с собой в сорок восьмом году. Ты какого года?

- Сорок восьмого.

- В сорок восьмом его и не стало.

- Вы его знали?

- Он был нашим профессором, - ответил Краснухин, морща лоб и продолжая писать.

- А семья, родственники?

- У него не было семьи. Все это случилось неожиданно. Была статья в газете, потом собрание в институте… Он был добрый, знающий, но слабый человек, а время было сложное. - Краснухин встал. - Ну, друже, топай, некогда…

Я кивнул на бумаги:

- Что вы пишете?

- Все объясняемся, что, да почему, да как получилось… Ну, чеши!

- Последний вопрос, - торопливо сказал я, - а в какой газете была статья про Мавродаки?

Краснухин назвал мне газету. Сейчас она уже не выходит. Я хотел еще спросить, в каком номере газеты была эта статья. Но Краснухин хотя и добродушно, но решительно вытолкал меня за дверь.

21

Я испытывал некоторую робость, входя к Веэну. Постыдное чувство. Я не трус, но все же неудобно сказать человеку, что он прохвост. Особенно такому респектабельному господину, как Веэн. Тем более в момент, когда он к тебе расположен, хвалит и превозносит тебя. Он тебя хвалит и превозносит, а ты ему объявляешь, что он прохвост.

Веэн и сейчас выказывал мне полное расположение, улыбался, не поворачивался спиной, а если и поворачивался, то спина была не враждебной, а мягкой и дружелюбной.

- Был у Краснухина?

Я мог, конечно, ответить, что да, был, ничего подходящего не нашел, мог вернуть Веэну его бамбук, уйти и больше не приходить. Словом, мог порвать с Веэном без объяснений. Но это значило бы трусливо уйти от сложностей. Сделав так, я бы не уважал самого себя.

- Владимир Николаевич, больше ваших поручений я выполнять не буду.

Веэн стоял, наклонившись к книжному шкафу. Он обернулся и посмотрел мне в лицо:

- Почему ты не будешь выполнять моих поручений?

- Не хочу.

- Почему не хочешь?

- Не хочу, и все. Это мое дело, почему я не хочу.

- Это не только твое дело, это наше общее дело.

- Никто не заставит меня делать того, что я не хочу делать. Это ясно и понятно.

- Ты изменяешь нашей дружбе?

Я пожал плечами.

- Вы странно рассуждаете. Костя увлекается боксом - разве должны заниматься боксом его друзья? Я люблю прыжки в воду, но ведь мои друзья не обязаны тоже прыгать. Меня не привлекает собирательство, не интересуют нэцкэ, вот и все!

Насчет прыжков в воду я припустил - я еще только собирался ими заняться. Но как довод это было весьма удачно.

- Нэцкэ тебя не интересуют… - возразил Веэн. - Ходил в библиотеку, прочитал кучу книг, а сегодня вдруг "не интересуют". Нелогично, неубедительно. Я не оспариваю твоего права прекратить знакомство со мной. Но ты не можешь оспорить и моего права знать, чем это вызвано: с порядочными людьми так не прекращают знакомства.

Теперь я жалел, что пустился в объяснения. Веэн сильнее меня в софистике. Он стоял, прислонясь к книжному шкафу, смотрел мне в глаза, как человек, готовый честно ответить на любые вопросы, опровергнуть любые обвинения. Да и что я мог ему предъявить? Старуха со странствующими музыкантами, статья против Краснухина, которую я не читал. И я не мог сослаться на разговор с Игорем. Я очутился в дурацком положении. Надо было просто уйти, а я пустился в объяснения.

И тут меня осенила мысль: спрошу про Мавродаки. Веэн не может не знать такого крупного собирателя нэцкэ. И пока Веэн будет рассказывать про Мавродаки, я обдумаю, как поступить дальше.

- Владимир Николаевич, вы знали Мавродаки?

Наверно, я не сумею передать реакцию Веэна на мой вопрос. Только что, опираясь о книжный шкаф, стоял респектабельный искусствовед Веэн, в легком, элегантном костюме, спокойно и уверенно смотрел на меня… Теперь там стоял совсем другой человек, стоял, быть может, одну минуту, одну секунду, одно мгновение. Но это мгновение я запомнил. Я увидел взгляд, который тогда, на берегу реки, только почувствовал, - мгновенный, колючий и вместе с тем жалкий и обреченный взгляд. Впервые почувствовал я, что такое "мурашки забегали по спине". Слышал такое выражение, сам употреблял его, но как мурашки бегают по спине, я впервые почувствовал теперь, когда Веэн смотрел на меня.

Но мгновение прошло, и Веэн снова превратился в спокойного, респектабельного господина, каким был минуту назад, только, быть может, несколько более хмурого.

Он опустился в кресло, положил ногу на ногу, прикрыл глаза рукой.

- Кто тебе рассказал про Мавродаки?

- Краснухин.

- Что он тебе рассказал?

- Сказал, что был такой знаменитый коллекционер нэцкэ Мавродаки.

- Еще что?

- Больше ничего.

Из-за раздвинутых пальцев Веэн испытующе смотрел на меня.

- Ты сказал ему, что знаком со мной?

- Нет.

Некоторое время он молчал, прикрыв глаза рукой, потом сказал:

- Итак, Краснухин рассказал тебе про Мавродаки и после этого ты решил порвать со мной знакомство?

- При чем тут Мавродаки?

- Что же заставило тебя принять такое решение?

Мы вернулись к тому, с чего начали. Что я могу ему сказать? Он добивается правды, а правда заключается в том, что он прохвост, а сказать это неудобно.

Мне осталось только встать.

- Я пошел.

- Подожди!

Я опять сел.

- Тебе придется сказать правду.

- Что я вам скажу! - закричал я. - Мне не нравится все это, я не люблю тайн, не люблю секретов. Я не должен говорить Косте про его отчима, Краснухину - что пришел от вас, моим родителям - что выполняю ваши поручения, должен все время что-то скрывать, утаивать, выпытывать, узнавать. Я не привык к этому. И я путаюсь: что я должен говорить, чего не должен. Может быть, так нужно для собирательства. Но такое собирательство меня не привлекает.

- Я тебя понимаю, - сочувственно ответил Веэн. - Но разве я заставляю тебя лгать? Взрослея, мы все меньше делимся с родителями своими делами. Если тебе нравится девочка, вряд ли ты бежишь рассказывать об этом папе и маме, так ведь?

- Так.

А что я мог ответить? О Майке и Зое я не рассказывал и не собираюсь рассказывать.

- Что касается Краснухина, то поверь мне: он знает мою коллекцию лучше, чем я его. Он крупный специалист, хотя и дилетант. Он во многом дилетант, к сожалению. Он рассказывал тебе о Мавродаки, но сути дела он не знает, хотя и учился у него.

- Краснухин говорил, что была статья в газете, потом собрание…

- Было и это, - подчеркнуто небрежно сказал Веэн, - но главное в другом. Незадолго до этой трагедии Мавродаки женился. Он горячо любил свою жену, но она ушла к другому человеку, к его лучшему другу… Вот действительная причина того, что произошло. Все остальное - внешнее. Но это дело прошлое, давно забытое, а жизнь идет. Краснухин соревнуется со мной, я с Краснухиным, и ничего здесь предосудительного нет, законом это не карается.

Я не знал, что ему ответить. Голову сломаешь с этими собирателями!

- Возможно, вы и правы. Но лично я не хочу.

Не обращая внимания на мои слова, Веэн продолжал:

- Когда я просил тебя не говорить с Костей об его отчиме, мной руководило элементарное чувство деликатности: Костя болезненно переживает трагедию своего отца. Я тебе доверил - ты обвиняешь меня в том, что я толкаю тебя на ложь и обман. Не скрою - ты попал в нашу компанию не случайно: я хотел Косте такого друга, как ты. Его много обманывали, отсюда его угрюмость, замкнутость, вспыльчивость. Я надеялся, что общение с тобой сделает его более спокойным и уравновешенным. Я хочу, чтобы Костя стал настоящим человеком, - в этом я вижу свой долг; мне казалось, что дружба с тобой будет полезна ему в этом смысле. Мне казалось, что, узнав сложную судьбу Кости, ты захочешь мне в этом помочь. Ты отказываешься - очень жаль. Вот все, что я могу сказать: очень жаль.

Слушая Веэна, я вдруг подумал, что, наверно, болен раздвоением личности. Когда я думал о Веэне, факты доказывали, что он прохвост. Когда говорил Веэн, факты оборачивались по-другому, Веэн выглядел порядочным человеком. И в то же время (вот оно, раздвоение личности) я знал, что, как только выйду от Веэна, он снова будет выглядеть в моих глазах прохвостом. И я твердо решил не дать уговорить себя.