А там, уткнувшись в витрину первого этажа, пригретые закатным солнцем, дремали «Жигули» цвета «белая ночь» с огромными разноцветными задними фарами – хорошо видным издали отличием, по которому любой знающий о нем человек всегда может среди множества других машин опознать модель 2106. И Митька потом подтвердил, что белые машины действительно кажутся больше, чем они есть. Потому что в первую секунду у всех троих успела пронестись в голове одна и та же мысль, что это стоят не «Жигули», а санитарная «Волга», доставившая сюда врача по вызову. Но уже в следующую секунду их глаза сами собой уставились в четкие белые буквы «ММХ» на номерном знаке, черневшем в углублении между этими фонарями из разноцветных прямоугольников.
Они даже не произнесли друг другу ни слова, а осторожно – точно автомобиль мог испугаться и улететь, как бабочка, – подкрались к машине и увидели лежавший прямо за задним стеклом новенький плетеный собачий ошейник без номера. А в следующую секунду послышался скрип, и они поняли, что дверь редакции нового научно-популярного журнала плохо прикрыта и словно бы сама подсказывает, куда им надо идти. И они вошли в эту дверь и увидели в небольшом коридоре несколько других, запертых, и одну слегка приоткрытую. Причем из этой слегка приоткрытой двери доносились два очень громких и очень свирепых мужских голоса. И первая фраза, которую они различили, была такой:
– Ни одна собака этого не поймет!
И эта фраза неопровержимо свидетельствовала, что путь, который сюда их привел, был правилен.
А за этой фразой вдруг последовал тяжкий удар. И тотчас еще удар. И стон. И какой-то хруст, словно что-то разорвали. И еще слова, между нами говоря, изрядно оскорбительные. И, наконец, ужасный – можно сказать, убийственный вопрос, так хорошо всем запомнившийся по самому страшному эпизоду из фильма «Мертвый сезон»:
– Скажи, кто с тобой работает? Я спрашиваю: кто с тобой работает? – И еще удар, ибо схватка шла не на жизнь, а на смерть.
Все трое разом ринулись в эту дверь, и она, отлетев, стукнула ручкой об стенку, словно бы завершив следующую прозвучавшую в комнате фразу дополнительным восклицательным знаком:
– Никто с тобой не может работать!
И двое раскрасневшихся мужчин, сидевших каждый за отдельным письменным столом в трех метрах один от другого, воззрились на пришельцев с неожиданным весельем.
– Здрасте! – сказал тот из них, чей голос кричал: «Кто с тобой работает?» – Здрасте! Будем знакомы. Меня зовут Карл Григорьевич. А это – Роман Ефимыч. А вас как зовут?
И, не дожидаясь ответа, Карл Григорьевич наклонился и стал собирать рассыпанные на полу около его стула машинописные листки, причем закончил это так быстро и ловко, будто он с детства только и делал, что рассыпал у стола машинописные листки и потом их собирал. Когда он затем поднялся, выяснилось, что он очень высок и на голове у него торчком стоят вьющиеся, как пружинки, волосы. И лицо Карла Григорьевича, которое и так было достаточно длинным, из-за этих «пружинок» казалось еще более вытянувшимся.
– Ну вот видишь, Карл? – строго выглянул из-за груды толстых папок, громоздившихся на его столе, Роман Ефимович, который был, напротив, невысок и не тонок фигурой и без волос, какие могли бы стоять торчком. – Видишь, к чему приводит твоя манера решать творческие вопросы? Люди с улицы прибежали на твой крик!
– Не с улицы, – поджав губы, ответила Ольга. – Из коридора. С улицы мы не на крик прибежали. Мы из-за машины прибежали. Это чья? – И она показала на «Жигули» за витриной.
– Машина? – переспросил Карл Григорьевич. – Это моя машина.
– А где собака? – угрюмо спросил Данила.
– Собака? – переспросил Карл Григорьевич. – У меня дома.
– А где дом? – растерянно спросил Митька.
– Как где? – удивился Карл Григорьевич.