Есть один бассейн, но вот уже месяц, как воду спустили. А река?
Углубляют русло.
Так где же вы купаетесь?
Если только в Готерском озере, но туда самое малое семь километров.
Ерунда, у нас авто, достаточно, если укажете нам дорогу.
Будьте нашим экскурсоводом, сказал я.
Скорее автоводом, поправил меня Мартин.
Если так, то уж автоводкой, сказал я.
Автоконьяком, сказал Мартин.
И в данном случае самое малое пятизвездочным, снова сказал я.
Вы просто наше созвездие и должны ехать с нами, сказал Мартин.
Девушка, смущенная нашей болтовней, наконец объявила, что охотно поедет с нами, но ей нужно кое-что провернуть и еще заскочить за купальником; нам, дескать, придется подождать ее на том же месте, и ровно через час она придет.
Довольные, мы смотрели ей вслед; удаляясь, она прелестно вертела попкой и потряхивала черными локонами.
Видишь ли, сказал Мартин, жизнь коротка. Мы должны использовать каждое мгновение.
ХВАЛА ДРУЖБЕ
А мы пока снова отправились в парк. И снова оглядывали парочки девушек, сидевших на скамейках; случалось, какая-нибудь барышня и была миловидной, но ни разу не случилось, чтобы миловидной была и ее соседка.
В этом есть какая-то особая закономерность, сказал я Мартину. Уродливая женщина надеется, что ей перепадет кое-что от блеска красивой подруги, красивая же подруга надеется, что будет еще ярче блистать на фоне уродки; а для нас это существенно в том плане, что наша дружба постоянно подвергается испытанию. И я ценю именно то, что мы никогда не подчиняем наш выбор развитию событий или даже какому-то взаимному соперничеству; выбор у нас всегдавопрос вежливости; мы уступаем друг другу более красивую девушку, подобно тем двум старомодным персонажам, которые никогда не могут войти в одну дверь, поскольку ни один из них не хочет позволить себе войти в помещение первым.
Да, сказал Мартин с умилением. Ты отличный товарищ. Пошли посидим немного, ноги болят.
И мы сели на скамейку и, блаженно обратив лицо к солнцу, на какое-то время оставили без внимания все, что происходило вокруг.
ДЕВУШКА В БЕЛОМ
Вдруг Мартин выпрямился (будто подстегнутый каким-то неведомым нервным вздрогом) и метнул взгляд вверх по опустевшей аллее парка. Оттуда спускалась девочка в белом платье. Уже издали, хотя пропорции тела и черты лица были еще малоразличимы, от нее веяло каким-то особым, трудно определимым очарованием, какой-то чистотой или нежностью.
Когда девочка приблизилась, мы увидели, что она совсем юная, уже не ребенок, но еще и не девушка, и это повергло нас в состояние такого возбуждения, что Мартин вскочил со скамейки:Барышня, я режиссер Форман, кинорежиссер; вы должны нам помочь.
Он протянул ей руку, и девочка в несказанном изумлении пожала ее.
Мартин кивнул в мою сторону и сказал:А это мой оператор.
Ондржичек, сказал я, протягивая руку. Девчушка поклонилась.
Мы просто в отчаянном положении. Я собираюсь вести здесь натурные съемки для своего фильма; нас должен был встретить наш помощник, отлично знающий эти места, но он не приехал, и вот мы сидим тут и размышляем, как нам сориентироваться в здешнем городе и его окрестностях. И пан оператор, пошутил Мартин, все время роется в своей толстой немецкой книге, но, к сожалению, ничего там в этом смысле не находит.
Намек на книгу, с которой я был разлучен на целую неделю, вдруг почему-то взбесил меня:Жаль, что вы лично мало интересуетесь этой книгой, отбрил я своего режиссера. Если бы вы заранее и как следует изучали материал и не взваливали все на плечи операторов, ваши фильмы, возможно, были бы не так поверхностны и не отличались бы таким количеством несуразностей Простите, вежливо обратился я к девочке, не станем, однако, докучать вам нашими профессиональными спорами; наш фильм ведь исторический, и в нем пойдет речь об этрусской культуре в Чехии
Понятно, поклонившись, сказала девочка.
Это весьма интересная книга, вот взгляните, сказал я и подал девочке книгу; она взяла ее с каким-то благоговейным страхом и, уловив мое желание, полистала.
Здесь неподалеку должен находиться замок Пхачек, продолжал я, это был центр чешских этрусков Но как попасть туда?
Это близко, сказала девочка и вся просияла, поскольку достоверное знание дороги на Пхачек помогло ей наконец обрести хоть какую-то почву под ногами в том довольно туманном разговоре, что мы завели с ней.
Да? Вы знаете, как попасть туда? спросил Мартин, изображая великое облегчение.
Само собой! сказала девочка. Какой-нибудь час пути!
Пешком? спросил Мартин.
Ага, пешком, сказала девочка.
Но ведь у нас машина, сказал я.
Вы не хотите быть нашим экскурсоводом? спросил Мартин, но я не стал продолжать разговор в нашем привычном ритуале подшучивания; обладая более точным психологическим чутьем, чем Мартин, я уловил, что легковесное острословие скорее навредит нам сейчас и что наше оружие в данном случае абсолютная серьезность.
Мы никак не хотели бы отнимать у вас время, барышня, но, если бы вы были так любезны и уделили нам минутку, чтобы показать нужные места, мы были бы вам премного благодарны за вашу помощь.
Ну хорошо, снова поклонившись, сказала девочка. Охотно вам Вот только Лишь сейчас мы заметили, что она держит сетку с двумя кочанами салата. Вот только отнесу маме салат, это недалеко, и сразу вернусь
Конечно, салат надо отнести маме вовремя и в полной сохранности, сказал я, а мы с удовольствием вас здесь подождем.
Да. Это не займет больше десяти минут, сказала девочка и, поклонившись еще раз, с усердной торопливостью пошла прочь.
О небо! сказал Мартин и сел.
Недурно, что скажешь?
Нет слов! Ради нее я готов пожертвовать обеими медицинскими сестрами.
КОВАРНОСТЬ ИЗЛИШНЕЙ ВЕРЫ
Однако прошло десять, пятнадцать минут, но девочка не появлялась.
Не волнуйся, успокаивал меня Мартин, если есть что-то точное, так это то, что она придет. Наш номер выглядел абсолютно правдоподобным, и девочка была в восторге.
Я придерживался того же мнения, и потому мы продолжали ждать эту девушку-подростка, с каждой минутой все более пылко желая ее. Между тем истек срок, назначенный для встречи с девушкой в вельветовых брюках, но наши мысли были так заняты девочкой в белом, что нам и в голову не приходило подняться со скамейки. А время шло.
Послушай, Мартин, пожалуй, она уже не придет, сказал я наконец.
Как это объяснить? Ведь девчушка верила нам, как божеству.
Да, сказал я, и в этом наша беда. Все дело в том, что она нам даже слишком верила!
Ну и что? По-твоему, лучше, если бы она нам не верила?
Возможно, это было бы лучше. Излишняя веранаихудший союзник.
Мысль увлекла меня, и я разговорился:Когда веришь во что-то безусловно, в конце концов доводишь свою веру ad absurdum. Подлинный приверженец какой-нибудь политики никогда не принимает всерьез ее софизмов, а относится серьезно лишь к скрывающимся за ними практическим целям. Политические штампы и софизмы существуют не для того, чтобы в них верили; они скорее призваны служить некой общей и заранее оговоренной уверткой; безумцы, воспринимающие их всерьез, раньше или позже обнаруживают в них противоречия, начинают взбрыкивать и позорно кончают еретиками или отступниками. Нет, излишняя вера никогда не приносит ничего хорошего; и не только политическим или церковным системам; даже нашей системе, которая должна была помочь нам заполучить девочку.
Я что-то перестаю тебя понимать, сказал Мартин.
Это вполне удобопонятно: мы были для девочки всего лишь двумя серьезными и уважаемыми господами, и она, как благовоспитанный ребенок, уступающий место в трамвае старшему, хотела нам пойти навстречу.
Так почему же она не пошла?
Да потому, что слишком верила нам. Она принесла мамочке салат и восторженно стала ей рассказывать о нас: об историческом фильме, об этрусках в Чехии, и мамочка
Так, далее мне все ясно оборвал меня Мартин и встал со скамейки.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Солнце, впрочем, уже медленно опускалось над крышами города; слегка похолодало, и нам стало грустно. На всякий случай мы зашли еще в кафе самообслуживанияпосмотреть, не ждет ли нас там девушка в вельветовых брюках. Как бы не так! Была уже половина седьмого. Мы спустились к машине и, вдруг почувствовав себя людьми, выброшенными из чужого города и его радостей, поняли, что нам ничего не остается, как скрыться в экстерриториальном пространстве собственного автомобиля.
Ну что ж! сказал мне в машине Мартин. Не делай такого похоронного вида! Нет для этого повода! Главное все-таки у нас впереди!
Я хотел было возразить, что из-за Иржины и ее «джокера» у нас для этого главного остался едва ли час времени, но смолчал.
Впрочем, продолжал Мартин, день был богатый: смотрёж девушки из Траплице, кадрёж барышни в вельветовых джинсах; ведь у нас здесь все подготовлено, и пальцем шевелить не надов любой момент приезжай сюда, и полный восторг!
Я не стал возражать. Да, смотрёж и кадрёж были проведены на высшем уровне. Все в полном порядке. Но я тут же вспомнил, что Мартин в последний год кроме бесчисленных смотрёжей и кадрёжей ни к чему существенному так и не пришел.
Я взглянул на него. В его глазах, как обычно, сверкал огонь желанья; в эту минуту я почувствовал, что люблю Мартина, что люблю и знамя, под которым он марширует всю жизнь: знамя вечной охоты на женщин.
Спустя какое-то время Мартин сказал:Семь часов.
Подъехав к больничным воротам, мы остановились метрах в десяти от них, причем так, что в зеркале заднего обзора я мог беспрепятственно видеть всех, кто оттуда выходит.
Я продолжал думать об этом знамени. А также о том, что в его охоте на женщин с каждым годом все меньше речь идет о женщинах и все больше об охоте как таковой. А поскольку речь идет о заведомо безрезультатном преследовании, то можно ежедневно преследовать любое множество женщин, превратив тем самым эту охоту в охоту абсолютную. Вот именно: Мартин попал в положение абсолютной охоты.
Мы ждали пять минут. Девушки не показывались.
Меня это ничуть не волновало. Мне было совершенно все равно, придут они или нет. Да и приди они, разве могли бы мы за какой-нибудь час заехать с ними на отдаленную дачу, склонить их к интимным радостям, насладиться с ними любовью и в восемь часов, любезно распрощавшись, укатить домой? Как бы не так! В ту минуту, когда Мартин ограничил наши возможности восемью часами вечера, он передвинул (как уже бывало не раз) всю эту авантюру в область самообманной игры.
Прошло десять минут. У входа никто не появлялся.
Мартин разгневался и перешел едва не на крик:Даю им еще пять минут! Больше не жду!
Мартин уже не молод, далее рассуждал я. Вполне преданно любит свою жену. Живет, собственно, самым что ни на есть нормальным браком. И вотсверх этой реальности (и одновременно наряду с ней) в плоскости трогательно невинного самообмана продолжается молодость Мартина, беспокойная, веселая и мнимая, молодость, превращенная в пустую игру, уже не способную перешагнуть черту своего игрового поля, влиться в саму жизнь и стать реальностью. А поскольку Мартинослепленный рыцарь Необходимости, он свои авантюры превратил в безобидную Игру, даже не сознавая того: он продолжает вкладывать в них всю свою восторженную душу.
Хорошо, сказал я себе, Мартинпленник собственного самообмана, а что же я? Почему я помогаю ему в этой смешной игре? Почему я, зная, что все это обман, участвую в нем? Уж не смешон ли я еще более Мартина? Почему сейчас я должен изображать человека, предвкушающего любовное приключение, тогда как точно знаю: самое большее, что меня ждет, это один абсолютно бесплодный час с чужими и равнодушными девушками?
В эту минуту в зеркале заднего обзора я заметил, как в воротах больницы показались две молодые женщины. И на расстоянии было видно, как они напудрены, напомажены и вызывающе элегантны; их задержка, вероятно, и была вызвана старательной работой над своей внешностью. Оглядевшись, они направились к нашему автомобилю.
Мартин, ничего не поделаешь, сказал я, опередив девушек. Четверть часа прошло. Едем. И я нажал на газ.
РАСКАЯНИЕ
Выехав из Б. и миновав последние домики, мы очутились в краю полей и перелесков; на гребни гор садилось большое солнце.
Мы ехали молча.
Я думал об Иуде Искариоте, о котором один остроумный автор говорит: он предал Иисуса именно потому, что безгранично верил в него: он не мог дождаться чуда, которым бы Иисус явил всем иудеям свою божественную силу; он выдал Иисуса страже, чтобы наконец побудить его к действию; он предал его, ибо мечтал ускорить его победу.
Увы, подумалось мне, я, напротив, предал Мартина именно потому, что перестал верить в него (и в божественную силу его донжуанства); я есть подлое сочетание Иуды Искариота и Фомы, прозванного Неверующим. И тут я почувствовал, что благодаря моей провинности во мне растет нежность к Мартину и его знамя вечной охоты (слышно было, как оно неустанно трепещет над нами) трогает меня до слез. Я стал корить себя за свой поспешный поступок.
А разве мне самому легко будет расстаться с этими телодвижениями, означающими для меня молодость? И останется ли у меня что-то еще, если я перестану хотя бы имитировать ее и пытаться обрести в своей разумной жизни безопасный уголок для этой неразумной деятельности? Что из того, что все это напрасная игра? Что из того, что я это знаю? Разве я откажусь от этой игры лишь потому, что она напрасна?
ЗОЛОТОЕ ЯБЛОКО ВЕЧНОГО ЖЕЛАНИЯ
Он сидел рядом и, преодолевая досаду, медленно приходил в себя.
Послушай, сказал он мне. Эта медичка действительно такого высокого класса?
Я же сказал. На уровне твоей Иржины.
Мартин стал осыпать меня вопросами. Мне снова пришлось описывать медичку.
Чуть погодя Мартин спросил:А не мог бы ты мне ее потом уступить, а?
Я решил дать более правдоподобный ответ. Это, пожалуй, будет трудно. Ей мешало бы, что ты мой товарищ. Она строгих правил
Она строгих правил сказал Мартин грустно, и видно было, что это его опечалило. Мне уже расхотелось мучить его.
Если только я скрою, что мы знакомы, сказал я. Ты мог бы выдать себя за кого-нибудь другого.
Классно! Хотя бы за Формана, как сегодня.
Нет, киношников она не жалует. Скорее клюет на спортсменов.