Конфуций - Восточная мудрость стр 11.

Вопит в исступленьи и в ужасе люд.

От зноя земля  раскаленная медь,

Мозги у людей начинают кипеть.

Лишь в муже едином смятения нет 

Он в платье избранников божьих одет.

«Скажи, о избранник,  тут спящий воззвал, 

Кто в пользу твою на суде показал?»

Ответил: «Пред дверью моею лоза

Росла, и под ней утомленно глаза

Смежил божий странник, нуждой изможден.

Проснувшись, взмолился к создателю он:

«Сего человека спаси, о мой бог!

Он мне отдохнуть от страданий помог».

Ах, снова напомнил мне этот рассказ

Владыку, под чьим управленьем Шираз.

Под сенью его весь ширазский народ

Над скатертью благ и вкушает и пьет.

Кто щедр, тот  плодовое древо садов,

Другие ж  бесплодное древо для дров.

Бесплодное древо, срубивши, сожгут,

Плодовое древо всегда берегут.

О, многие лета тебе! Каждый день

Даришь ты плоды и богатую тень!

О недостойных милосердия

Я много сказал здесь о щедрости слов,

Но знай, что не всякий достоин даров.

Да будет злодей разорен и казнен,

Стервятник лихой оперенья лишен.

Своих ненавистников ведая цель,

Злодеев оружьем снабдишь ты ужель?

Исторгни колючий кустарник, о шах,

И только заботься о древе в плодах.

О шах, только тех назначай к должностям,

Кто ласков и чуток и добр к беднякам,

Но милостив к злобным не будь потому,

Что зло нанесешь ты народу всему.

Пожаром грозящего бойся огня:

Ведь лучше единая смерть, чем резня.

Коль ты снисходителен будешь к ворам,

Как будто бы путников грабишь ты сам.

Казни, чтоб простыл от насильника след.

Насилье насильнику лучший ответ!

О милости к недостойным. Рассказ о жене и муже

Осиный на кровле заметивши рой,

Хозяин хотел его сбросить долой.

Жена возразила: «Не трогай ты их,

Бедняг не сгоняй ты с местечек родных».

Послушался муж. Но однажды напал

На женщину рой миллионами жал;

По дому, по кровле металась она,

От боли вопя. Муж сказал ей: «Жена,

Сама ты сказала мне: ос не тревожь,

Все вопли и стоны теперь для чего ж?»

Кто злому поможет, тем самым, поверь,

Он людям готовит немало потерь.

Заметив злой умысел, острым мечом

Покончи немедля с народным врагом.

Не может быть пес так же чтим, как и гость,

Достаточно, ежели бросишь ты кость.

Прекрасно сказал селянин: «Тяжелей

Навьючивать надо строптивых коней».

О сне безмятежном и думать когда ж,

Коль вовсе ленив и небдителен страж?

В военное время тростник лишь для пик,

А сахарный нам бесполезен тростник.

Добро не для всех. Одному  серебро,

Другого учи, сокрушая ребро.

Постройку на зыбком песке ты не строй:

Обрушиться может она над тобой!

* * *

Страдальцы любви, я завидую вам.

Знакомы вам язвы, знаком и бальзам!

Вы нищи, презрев и богатство, и власть,

Вам жизнь украшают надежда и страсть,

Вы пьете бестрепетно чашу тревог.

Вы пьяны словами: «Не я ли ваш бог?»

Для пьяных похмелия муть  вот беда!

И к розе в шипах острых путь  вот беда!

Но горькую чашу злосчастия ведь

Вы ради любимого рады стерпеть,

Не ропщет, кто страсти цепями пленен,

И путы порвать не старается он.

Хотя и безвестны сии бедняки,

Духовной путины они знатоки;

Упреки снося, пьяны страстью бредут:

Охваченный страстью, вынослив верблюд.

К их счастью пути не ищи: скрыт он тьмой 

Так мраком окутан источник живой.

Снаружи так жалок их вид, но внутри,

Как в городе с ветхой стеной  алтари.

Сгорает в огне мотыльком, кто влюблен,

Как червь шелковичный не вьет он кокон,

Всегда от довольства мечты далеки, 

Он жаждой томится на бреге реки.

Не мню, чтоб широко разлившийся Нил

Безмерную жажду его утолил.

Земное, как мы, полюбив существо,

Всецело любви предаем естество.

От милых ланит мы в безумьи весь день,

И ночью пред нами любезная тень.

Коль видим любимого мы пред собой,

Ничтожен и жалок нам мир остальной.

Коль злато наш друг презирает, оно

Становится глине иль праху равно.

Ах, мы на людей остальных не глядим,

Все сердце всецело захвачено им!

Все время в очах обожаемый лик,

А очи закроем  он в сердце возник.

Не в силах мы жить без сего существа,

И нам безразличны упреков слова.

Захочет он душу из тела извлечь 

Бестрепетно, радостно ляжем под меч.

Ах, если над душами власть такова

Земного, подобного нам, существа,

Что ж думать о тех, кто любови иной

Захвачен, затоплен всесильной волной?

Для высшей любви те пожертвуют всем,

И мир весь для них и не нужен, и нем.

Для истины свой позабудут народ,

Плененные кравчим, расплещут свой мед.

Нет средства от этих страданий и мук,

Скрывают они ото всех свой недуг.

«Не я ли ваш бог?»  в их сердцах навсегда,

Навеки в их душах ответное  да.

Отшельников ноги во прахе пустынь,

Но в душах пылает огонь благостынь.

Как ветер, незримы и живы, как он,

Как камень, тверды, молчаливы, как он.

Их чистая, утром пролившись, слеза

Мгновенно от сна омывает глаза.

В ночи, до упада загнавши коней,

Они об отсталости плачут своей.

Любви и страданью предавшись, они

Не знают различья: где ночи, где дни.

Творца красоты до конца возлюбив,

Они позабыли о тех, кто красив.

Красу в оболочке находят глупцы,

Лишь в сущности ищут ее мудрецы.

Взяв чашу с блаженным экстаза вином,

Забудьте о мире и этом, и том.

Рассказ

Один попрошайка настолько был смел,

Что к царскому сыну любовь возымел.

Его охватил лихорадочный пыл,

Безумные грезы лелея, бродил,

Стоял на пути, точно столб верстовой,

Иль вслед за конем он бежал, как шальной.

От слез под ногами у нищего грязь,

Все сердце изранил несчастному князь.

Придворная челядь, прознавши о том,

Ему запретила ходить пред дворцом.

Ушел он, но можно ль осилить любовь?

И к царским палатам вернулся он вновь.

Побоями нищего встретил слуга:

«Твоя чтобы здесь не ступала нога!»

Бежал и вернулся. Усердие слуг

Напрасно, коль отнял спокойствие друг.

Хоть муху и гонят, опять и опять

Все ж будет на сахар она прилетать.

Сказал ему некто: «Послушай, чудак,

Ужель для тебя так приятен тумак?»

Ответил дервиш: «Не пристало рыдать,

Побои от друга  одна благодать!

Придет ли взаимность, придет ли вражда,

Но чувство мое неизменно всегда!

Ах, если и здесь угнетает печаль,

Ужель принесет избавление даль?

Терпеть нету сил, и порвать не могу,

Забыть нету сил, и бежать не могу.

Я крепко привязан к порогу палат,

Я  гвоздь у шатра, а любовь  как канат.

Не лучше ль погибнуть в огне мотыльку,

Чем кануть во мрак, пустоту и тоску?» 

«А если ударит човганом сплеча?» 

«Что ж? Буду човгану я вместо мяча!» 

«А если взнесет он отточенный меч?» 

«Так что же? Пусть голову сносит он с плеч!

Я, право, не знаю, о друг, что со мной?

Венец иль топор над моей головой?

Меня к терпеливости ты не зови,

Смиренью, забвенью нет места в любви!

Когда б даже стал как Иаков я слеп,

Все ждал бы узреть, как Иосиф мой лен.

На мелочь обидеться может ужель

Изведавший страсти пленительный хмель?»

Раз стал он у князя лобзать стремена,

Тот гневно назад осадил скакуна,

Но нищий воскликнул, смеясь: «От меня

Зачем повернуть захотел ты коня?

Разгневался ты, о мой князь, на кого?

В ничто обратилось мое существо.

И если грешу я  виновен не я;

Тобою наполнена сущность моя.

И если я дерзко лобзал стремена,

В поступках природа моя не вольна.

С тех пор как огонь сей зажегся в крови,