«Ужас! сказала мама. Пойдемте. Кира, не смотри! Николай, хоть бы милиционера Пристрелить надо. Он убьет человека».
Но папы возле нас не было. Папа не давал оторваться шее и голове верблюда от дороги. Он что-то крикнул девушке, и она, бросив колотить верблюда по боку, подскочила к голове. Мы подбежали, когда папа, сидя верхом на лежащей верблюжьей голове, закручивал верблюду губу.
«Дайте ремешок от аппарата! Да даст кто-нибудь ремешок!»так рявкнул папа, что верблюд, не шевеля головой, опять заскреб ногами.
Девушка почти лежала на верблюжьей шее.
Я стояла близко от них с папой, и девушка сказала мне: «Девочка, выдерни тесемку из моего капюшона, у меня руки заняты».
Я стала вытягивать тесемку, ее где-то заело.
«Рви, она слабо пришита».
«Быстрее можно? прорычал папа. Губа ускользает из рук». Он обернул ко мне окровавленное лицо, узнал меня и опять прорычал: «Где мама?»«Ремешок ищет твой».
Наконец я выдернула тесемку и подала ему. Папа протянул мне руку. Я совала ему тесемку в руку, а он не брал.
«Уберите ребенка! кричала какая-то женщина истошным голосом. Безобразие, уберите ребенка!»
«Это мой ребенок!»громко сказал папа.
У меня внутри просто все затеплилось от гордости. И тогда папа опять зло зарычал на меня: «Бестолочь, вытри мне руку, она скользит от слюны и крови, мне не удержать губу».
Я, сорвав с головы вязаную шапочку и вытирая папину руку, думала с гордостью, что на чужого ребенка он бы не стал так орать.
«Это мой ребенок!»опять и опять повторялось у меня в ушах.
«Кира, отойди», задыхаясь, пихнула меня мама.
«Ну нет, подумала я, если бы папа сейчас сидел на тигре, крокодиле, гремучей змее или динозавре, я бы тоже не боялась и не отошла».
«Аппарата нет, украли! А пальто и шапка вот». «Нашла время, завязывай! Сильней узел тяни. Сильней!»«Больно будет. Как он тебя! Ты весь в крови»«Господи, да можешь ты затянуть что есть силы Теперь второй узел бантиком, чтобы сдернуть быстро. Семейка»
Верблюд сильно задергался, задрожал всем телом, а ноги вытянул ровно-ровно.
«Вы шею не ослабляйте, пусть так минут десять полежит», сказал папа девушке, не отпуская верблюжьей головы.
«Зачем ты больно так губе его сделал?»спросила мама.
Мне тоже было непонятно, зачем мучить зря верблюда, но я бы не решилась сейчас спросить.
«Он вертолета напугался, а сейчас, кроме боли, ему ни до чего нет дела, и про свой страх забудет. А боль уберемопять смирным станет»
Папа раздвинул пальцами верблюжье веко. Огромный лиловый зрачок дрожал.
Поезд остановился и сразу опять пошел.
«Полторы минуты стояли», ответила кому-то проводница.
Но мне показалось, что поезд только чуть притормозил и опять тронулся. К нам вошел мужчина с реденькими светлыми волосами и с розовым-розовым лицом. Он был маленького роста и очень худенький. Под брезентовым пиджаком виднелась вылинявшая клетчатая рубашка. Такая стараялет сто ей, не меньше. Но главноеон был в брезентовых рукавицах и с нежной, как у грудного ребенка, кожей лица.
Здравствуйте, молодые красавицы!
Мы дружно и весело ответили:
Здравствуйте!
Это станция была? спросила тетя Зита.
Полустанок.
Неужели тут живут? спросила мама.
Еще как! Тут такая жизнь, самая что ни на есть. Бьет ключом. Тут, чем бы живее, тем ценнее.
Мы втроем быстро заглянули в окно. Картина была та жеровная земля.
Весело, вздохнула мама. Ни деревца, глаз остановить не на чем, кустики и те жалкие.
Не такие они и жалкие. Голыми руками не возьмешь: на них колючки ого-го.
У вас для них рукавицы? спросила я.
Все продумано! подмигнул мне мужчина.
Как вас зовут? Вы нам нравитесь, сказала тетя Зита.
Борис, а папу Сережей зовут. Вы не обидитесь, если я посплю? Эх, наверх бы!
Полезайте, конечно, с готовностью согласилась я.
Ты бельишко с постели сними, а матрац оставь.
Мы вышли и постояли в коридоре. За окном было ровное невспаханное поле с бурой травой. Только далеко у горизонта, как и у нас, виднелись тракторы, тракторы и еще много-много тракторов.
Было светло, но они шли с зажженными фарами.
Какой приятный мальчик Борис Сергеевич, сказала мама.
Какой он мальчик, мама? Взрослый дядька. Веселый просто. Дядя Женя тоже иногда дурачился, как мальчишка.
А вы заметили, девочки, какая у него кожа на лице?
Тетя Зита оглянулась, не слышат ли нас.
Помнишь, Тома, я говорила?.. Ну, на Алтае есть бабки, они составляют из трав мази. Такой мазью мажешься и еще настой из трав пьешьи будь тебе хоть семьдесят лет, а кожа станет, как у двадцатилетней. Наверняка он такую бабку знает. Они скрывают состав от чужих, знаешь как?
Зита, помешалась ты на травах. Молодой парень, вот и кожа молоденькая.
У Кирки кожа, по сравнению с его, и то грубая. Что же ему, девять лет, по-твоему?
Я незаметно провела пальцами по лицу, но ничего грубого не обнаружила.
У него кожа, как у грудного ребенка. У Гали Рассказовой я видела братика трехмесячного, так у него тоже такое личико розовое. Что же в этом хорошего? Дядька, а с таким лицом!
Тетя Зита посмотрела на меня с завистью и сказала:
Кира, Кира, счастливая ты. Ничего ты еще не понимаешь.
Чего тут не понимать: вы с мамой хотите быть красивее. Только маме зачем это? Она и так
Но мама сделала такое страшное лицо, что красивой ее назвать сейчас было невозможно.
Тетя Зита взялась за ручку нашего купе и сказала:
А я у него спрошу про лицо. Вот увидишь: у него бабка.
Зита, неудобно. Стыдно, наконец, о таком спрашивать.
Спрошу.
Борис Сергеевич спал в рукавицах. Так спят маленькие дети, забыв отложить игрушку. И я вспомнила бабу Аню, как она легла в Москве на мое место и зажмурилась. Про детей я немножко знаю. Наш класс шефствовал над детским садом. Недолго совсем, в порядке эксперимента. Закончилось шефство коллективным ревом детей при дежурстве Вити Казакова. Он собрал им железную дорогу. Она давно была сломана, и детишки играли с отдельными вагончиками, пуская их не по рельсам, а так, по полу, вручную. Витя пустил состав по всем правилам: вагончики бежали за паровозом по кругу, останавливались по Витиному приказу и опять шли. Все было бы хорошо, но дети захотели поиграть сами.
«Не дам, сказал им Витя. Опять сломаете».
Витя стал играть один. Состав бежал по рельсам, в воздухе Витиным голосом гудел немецкий самолет. На состав падали бомбы-фишки. Потом он стал бросать в вагоны мячи. Дети давно хором ревели от обиды, но, когда шеф, сраженный снарядом, упал взаправду и зашиб мальчугана, вбежала воспитательница, схватила его за ухо и, доведя до передней, сказала: «Чтобы духу вашего здесь не было!»
За день до этого случая дежурила я. Мне достался «тихий час». Дети лежали в кроватях.
«Тетенька, мне туфелька жмет». «Какая туфелька? Меня звать не тетенька, а Кира. Спи». «Тетенек так не зовут. Тетя Кира, сними мне туфельку».
Я откинула одеяло. Девочка легла спать в зашнурованном ботинке. Я долго развязывала шнурок. Пришлось растягивать узел зубами.
«Тетя Кира, у тебя есть детки?»«Какие еще детки, нет», ответила я испуганно. «Значит, ты не тетенька».
«Дядя Кира, дядя Кира!»
Я обернулась. На соседних кроватях сидели детки по трое и больше. Только на дальней лежал ребенок и плакал. Я подошла к нему. Под одеялом было еще что-то большое, кроме ребенка. Мальчуган спрятал под одеяло грузовик и порвал об него рубашку. Дети стали бегать босиком, визжали. Вошла воспитательница. Сказала строго, как гипнотизер по телевизору, которого мы с бабушкой видели в передаче «Здоровье»: «Спать. Всем спать. Закрыть глаза и спать».
Детишки мигом нырнули под одеяла, старательно стали жмуриться.
«Иди домой, девочка, ты им спать мешаешь», выпроводила меня воспитательница.
Мама и тетя Зита шептались. Когда они говорили громко, я не слышала, точнее, не слушала, а теперь невольно отвернулась от окна.
Я сразу подумала: рукавицы на нем неспроста, шептала тетя Зита.
Он, когда снимал рюкзак, такие рожи корчил забавные, кто бы мог подумать? отвечала мама. Что мы, не люди? Помогли бы.