Мая взглянула в окно.
Бессонный огонек продолжал светить.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Утренний остров был изъеден туманом.
Все тот же огненно-рыжий петух вдумчиво кукарекал с барачного крыльца.
Сын Васильевны, Васька, стоял рядом, крошил ломоть хлеба на ступеньки, на землю.
Петух вовсе не испугался вышедших из дверей девушек. И когда Мая осторожно прикоснулась к нему, дал погладить себя по алому гребню и переливчатой шее.
Твой петух? спросила Мая.
Всехний, ответил Васька. Какой-то дурак привез с материка петуха да курицу. Куру поймали да пошамали умные люди, а Петькаон жилы одни. А может, жалеют, потому кричит как в России.
Теперь петух отрывисто клевал чуть ли не из Васькиных рук.
Так это ты на заводе работаешь? хмуро спросила Ирина.
Она не выспалась. Недовольно стояла с чемоданом и чертежами на крыльце.
Вась, а ты в школу ходишь? спросила Мая, присев на корточки перед мальчиком.
Он прыгнул с крыльца.
Тебе какое дело!.. Ходил два класса.
Дверь барака с треском раскрылась, и подругам, а также всему туманному миру предстала Дуся-Ирен в своем красном беретике на пышной башне волос, в лихо расстегнутом ватнике, брюках, заправленных в сапоги.
Петушком интересуетесь? А ты, Васька, петушка не подманивай! А то они с матерью живо сообразятперышков не останется!
Идем, Дуся, с раздражением сказала Ирина, взглянув на часы, у меня осталось пятнадцать минут.
Пройдя полянку, они втроем начали спускаться в туман.
Дуська, гадюка колымская! раздался вслед приглушенный расстоянием и туманом голос Васьки.
Вот зараза! рассмеялась Дуся. Это его мать научила.
Конечно, мать, сказала Ирина. Он уже и курит вовсю. Майк, вы бы его тут конфитюром, что ли, угостили. Несчастный мальчишка.
При чем конфитюр? взорвалась Мая. Вот, Ирочка, это, наверно, и есть буржуазная жалость, либерализм какой-то Тут человек погибает! Он ведь один. Совсем без других ребят. Мать его в кого превратила? Как он выражается!.. А ты? Тут надо решать, а не откупаться конфитюром. Дуся, а ты чего молчишь? Правильно я сказала? Правильно я сказала!
Дуся ласково взяла Маю под руку.
Ирина, вот ты скажи мне: чего она такая ко всем горячая?
Мая сердито освободилась, промолчала.
Она сама уже не раз тоскливо задумывалась о том, что для людей высшая радостьнезаметно помочь, хоть в чем-нибудь помочь человеку. Любому. В книгах и кинофильмах это считалось очень хорошей чертой, положительным свойством характера. Но странное дело: всегда или почти всегда искреннее и доброе движение ее души потом обязательно наказывалось или насмешкой, или непониманием, или просто жестоким равнодушием к ней самой. Она вспомнила, как познакомилась в больнице с молодой женщинойИнгой, которая перенесла операцию на сердце. Как ночами не спала, подносила Инге то судно, то лекарства, читала ей вслух Казалось, они подружились навсегда. Выходя из больницы, Инга заплакала и сказала, что считает Маю, у которой никого нет, своей сестричкой и будет ее навещать. И навестила ее. Один раз. И потом один раз передала килограмм яблок. Всё. Больше она Ингу никогда не видела.
Потом, со стороны, Мая узнала, что у нее все в порядке. И семья. И работа. И здоровье.
Нет, кроме Ирины и Георгия, не было у Маи ни одного близкого человека. И еще появилась Дусяпростая, чем-то несуразная, пережившая большую трагедию женщина. У нее ведь тоже совсем никого нет.
Мая подхватила Дусю и Ирину под руки, но идти так оказалось неудобнослишком узок был деревянный тротуар
«Космонавт», рокоча двигателями, покачивался у пирса среди молчаливых и неподвижных сейнеров. На мачтах «Космонавта» горели бледные в рассветных лучах огни.
У сходней стоял Георгий и какой-то худой человек в морской фуражке и грязном плаще.
Вы что, будете исполнять или нет? Понял?! говорил худой и странно оседал на доски причала.
Георгий вздергивал его за ворот плаща, повторяя:
Уйди, голуба, уйди Выспись.
Я вам покажу «выспись», япортовый надзор! Понял? Я вас оштрафовать могу. Понял?
Проваливай-ка отсюда! сказал Георгий, отталкивая и тут же подхватывая пьянчугу, который так и норовил свалиться в воду между пирсом и судном.
Давайте скорей! Палыч горячку порет! крикнул Георгий Ирине, снова отпихивая от себя пьяного.
Баб на борт не брать, лепетал пьяный, снова цепляясь за Георгия, штраф сто рублей! Понял?
Ах ты обормот, где-то тройного одеколону набрался! Дуся-Ирен разом отодрала пьяного от Георгия и изо всех сил шлепнула его по заду.
Георгий засмеялся, шагнул навстречу Мае и Ирине:
Здравствуй, Мая. Что ж ты не в цеху?
Я сегодня во вторую. Скользящий график.
Ясно. Пришла подругу проводить?
И тебя тоже.
Спасибо. Он оглянулся на Дусю, которая со смехом тащила пьяного к стоящему конвейеру. А эту вы где подцепили?
Ты зачем так говоришь? Разве ты ее знаешь?
Держись от нее подальше, сказал Георгий, не понижая голоса.
Мая быстро взглянула на Дусю, но не поняла, слышала она замечание Георгия или нет.
«Космонавт» издал короткий, нетерпеливый гудок.
Напрасно ты так, тихо сказала Мая. Она мне теперь как сестра.
Давайте скорей! бросил Георгий Ирине и взял Маину ладонь. Двуногих, Маечка, ничему не научишь. Как-нибудь расскажу тебе про одного идеалиста, Иисуса Христа Не вмешивайся, не лезь со своей добротой. Подумай насчет молочных крылышек. Ну, не грусти! Через сутки придем обратно.
Счастливого пути, тихо сказала Мая.
Ирина стояла уже на палубе сейнера. Георгий взбежал на судно. Двое рыбаков рывком втянули сходни.
Ирина махнула рукой.
Никогда не желай счастливого пути! крикнул Георгий. Плохая примета!
«Космонавт» отходил, медленно разворачиваясь носом туда, где, еще скрытая туманом, таилась горловина, выводящая из бухты в океан.
Ну, ты куда двинешь? сказала Дуся, хлопая Маю по плечу. А то мне к штабу, в гараж надо.
Судна уже не было видно в тумане.
Работник портнадзора, мерзко икая, лежал боком на широкой ленте транспортера и пытался нашарить рукой свалившуюся фуражку.
Мае вдруг стало промозгло.
До начала второй смены оставалось еще пять часов. Больше всего хотелось напиться горячего чая, закутаться с головой в одеяло и спать, спать без снов и не думать о страшных словах Георгия, о Дусе и мальчике Ваське, о том, почему это так устроено в мире, что пожелать счастливого пути любимым людямплохая примета
Нам по пути, сказала Мая, застегивая куртку на самую верхнюю пуговицу, у горла. Пошли, Дусенька, вместе.
Барак штаба экспедиции, тесно окруженный высокими радиомачтами, был виден издалека.
Мая шла к штабу, надеясь, что Ковынева там сейчас не окажется, потому что все, накопившееся у нее на душе, было мало понятно ей самой. Действительно, почему она вечно вмешивается в чужие дела? Работает Васька? Ну и пусть работает. В конце концов, приносит он пользу? Приносит! А закон, чтоб дети не работали? «На то законы и существуют, чтоб их нарушать». Это Георгий сказал Выбрасывают нестандартные кусочки в море? Значит, нельзя их консервировать. Значит, надо выбрасывать, иначе загниют.
Она вспомнила весенний день, когда пять лет назад ее приняли в комсомол.
Она вышла из райкома, вынула из портфеля билет, раскрыла его и, оберегая от падающей с карнизов капели, внимательно прочла все, что там было написано, с первой до последней странички. Она преисполнилась великой гордости«Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи»!
Потом она ехала в автобусе, разглядывая всех пассажиров, угадывая, с кем из них она с сегодняшнего дня состоит в одном коммунистическом союзе. Ей хотелось немедленно взяться за любое, пусть самое скучное, только обязательно необходимое для победы коммунизма дело. Но, кроме участия в выпуске классной стенгазеты, ничего в ее жизни не изменилось.
Значит, Георгий прав? И не надо ни во что вмешиватьсяпотом над тобой только посмеются? Она почему-то вспомнила старинные часы с усами-стрелками в новой квартире, где вправду стояли какие-то мертвые лакированные вещи, накупленные благополучным Андреем. Ей стало жаль Ирину.