- Жаль, что не танцами, - сказал я, и все захохотали. - А лучше всего пусть поступит в театр. Мы можем порекомендовать его Шекспиру.
- Не исключено, что Вонтлуш и поступит в театр, - сказал Кицкий. - Последнее время я частенько встречаю его вместе с Шекспиром. Может быть, Шекспир хочет его использовать. Вонтлуш всегда питал слабость к Шекспиру. Весной он обучал его боксу
- Знаю, - поморщился Засемпа. - Если Шекспир с таким же успехом будет обучать Вонтлуша, как Вонтлуш его, то нам конкуренция не грозит.
- Надеюсь, - сказал Кицкий, прерывая общее веселье, - а теперь давайте ракетку.
- Ого, что это ты так заторопился? Неизвестно еще, будет ли от твоей рекомендации какой-нибудь толк.
- То есть как это? Мы же договорились, что я получу ракетку.
- Ты ее получишь, как только мы убедимся, что твоя информация правильная.
- Нет, давайте сейчас. Мы ведь так условились.
- Извини, но сейчас ты должен был ее только посмотреть. Никто тебе не обещал, что ты ее сразу получишь.
- Шакалы! - завопил Кицкий. - Я выполнил договор. Ведь вы теперь знаете, к кому обратиться.
- Ты подсовываешь нам какого-то Вонтлуша, который к тому же в подавленном состоянии. А откуда нам знать, добьемся ли мы от него чего-нибудь?
- Жулики! Шарлатаны и вымогатели! - заорал Кицкий. - Аферисты, шулера, христопродавцы!
Оскорбительные прозвища били из него фонтаном. Мы отступили в огорчении. Кицкий проявлял явное отсутствие культуры. В конце концов мы ведь находились в чужом дворе, и хотя сон старичка в кресле под окном был исключительно глубоким, некультурные вопли школьника в конце концов дошли до его сознания. Старичок пробудился, зевнул, тряхнул головой и поправил съехавшие на нос очки. Потягиваясь, словно старый кот, он принялся определять источник шума. Мы думали, что он накричит на нас. Кицкий моментально утих.
Однако старичок не проявлял ни малейших признаков раздражения, злости или хотя бы удивления. Продолжая потягиваться, как старый кот, он спокойно - спросил нас:
- Это вы, молодые люди, с таким чувством произнесли слова «шулера и аферисты» или их следует отнести к моим сновидениям? Ибо, должен вам объяснить, что мне как раз снился уголовный процесс.
Странная речь старичка удивила и вместе с тем успокоила нас. Мы тут же сообразили, что никаких злых намерений у него по отношению к нам нет. Поэтому Кицкий сразу же признался, что произнес именно эти слова.
- Ага значит, это ваш спор разбудил меня, - сказал старец. - А разрешено ли мне будет ознакомиться с предметом спора? Возможно, я смог бы вас рассудить. Благодаря моей профессии я часто разрешаю возникающие у нас на дворе споры.
- Вы что - судья? - спросил Кицкий.
- Я был сторожем в суде на улице Лешно. Это я кричал: «Встать, суд идет!», когда судили Шпицбродку. Моя фамилия - Дуриаш.
- Вот и прекрасно! - воскликнул Кицкий, с почтением глядя на старика. - В таком случае вы наверняка скажете, на чьей стороне правда. Послушайте. Я им продал важные сведения, и они пообещали заплатить. А теперь не хотят.
- Сейчас мы все объясним, - попытался было вмешаться Засемпа, но судебный сторож Дуриаш велел ему замолчать.
- Прежде всего ознакомимся с жалобой, вернее, с иском, поскольку, как я вижу, дело возникло в результате частного договора и, таким образом, не подлежит судебному разбирательству. Ты должен сказать мне, мальчик, не относятся ли сведения, которые ты продал, к разряду уголовно наказуемых.
- Извините, а зачем это?
- Поскольку в таком случае договор ваш, согласно закону, был бы недействительным.
Кицкий немного смутился:
- Простите, не понимаю.
- Например, если ты продал нечестным игрокам сведения, как обманывать в карточной игре, или ворам, как забраться в квартиру, или начинающему бандиту, где можно купить револьвер, или же, если бы подобная продажа сведений могла быть квалифицирована, как измена родине, или организации, или товарищам, которым ты пообещал хранить тайну.
Кицкий снова кашлянул:
- Но но если если эта информация была вполне приличной, то они обязаны уплатить?
- Тогда обязаны.
- Извините, - вмешался Засемпа, - я уже не касаюсь того, приличная ли эта информация, но как же можно платить за сведения, когда неизвестно даже, правильные ли они. И вообще имеются ли они. Прежде всего нужно проверить
- А я?! Я не должен проверить?! - взорвался Кицкий. - Я тоже должен убедиться. Откуда я знаю, что эта ракетка чего-то стоит. Мне ее показали через окно и думают, что мне этого достаточно.
- О какой ракетке ты говоришь, мальчик? - неожиданно заинтересовался сторож.
- Вот о той, что в окне.
- Так вы по поводу именно этой ракетки спорили?.
- О ней. Потому что они не хотят ее мне отдавать.
- И совершенно справедливо, - сказал старик.
- То есть как это справедливо?! - заорал возмущенный Кицкий.
- Они не могут отдать ее тебе, потому что это моя ракетка.
- Да что вы рассказываете?! - простонал Кицкий. - Эта ракетка не может быть вашей.
- Почему?
- Так ведь вы же сторож, вышедший на пенсию по возрасту.
- Да, я действительно сторож, - сказал старец, - который вышел по возрасту на пенсию.
- Ну вот мне и кажется довольно странным, что бы сторожа, вышедшие на пенсию, играли в теннис.
- Это не я играю. Это играют мои внучки, - сказал сторож. - Но ракетка эта принадлежит мне. Я ее купил на свои сбережения и даю внучкам, когда они ходят на тренировки. Я не в состоянии был купить три ракетки и купил одну. Поэтому-то я и не могу отдать ее ни одной из внучек. Ведь остальные стали бы ей завидовать. И к тому же это было бы несправедливо, а я всю свою жизнь состоял на службе у справедливости, мой мальчик. «Справедливость - это оплот Польской республики» - ты наверняка читал эту надпись на здании моего суда на Лешно.
- Конечно, но простите, - выдавил из себя совершенно сбитый с толку Кицкий, - но ведь вы не можете здесь жить Эта квартира Чамчи, потому что его отец был директором, а его как раз сняли и переселили в подвал.
Я почувствовал, что становится жарко. Почтенный судебный старец посмотрел на нас с осуждением:
- Никакой Чамча здесь не живет, а если же речь идет о директоре, которого сняли, то я не знаю, о ком вы говорите, о том, что живет на четвертом этаже, или о том, который на втором. Во всяком случае до сих пор ни один из них не живет ниже определенного уровня. А из этого следует, что ты, как я опасаюсь, пал жертвой мошенничества - преступления, предусмотренного статьей двести шестьдесят четвертой Уголовного кодекса, а это влечет за собой наказание - лишение свободы сроком до пяти лет.
- Канальи! Бандиты! Жулики! Хулиганы! Без стыда, без совести! Ах шулера, шарлатаны! Так меня провести! Погодите же, проходимцы и прохвосты! Шкуру с вас спущу! - вопил Кицкий.
Почтенный старец внимательно и с явным удовольствием прислушивался к его крику, должно быть вспоминая минувшие дни. Однако же, услышав о «сдирании шкуры», он неодобрительно покачал головой:
- Не советую. Нанесение тяжелых телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах, предусмотренных статьей двести тридцать первой, влечет за собой наказание - лишение свободы сроком до десяти лет.
Однако разъяренный Кицкий не обращал уже никакого внимания на юридические последствия своих действий и наверняка выполнил бы свои явно некультурные намерения, если бы не наш единственно приемлемый в подобной ситуации маневр - ноги в руки и отрыв от противника.
В школе звонок уже прозвенел, и нас с успехом защитили двери нашего класса. Следующую перемену мы для страховки (береженого и бог бережет) провели в коридоре, в большом стенном шкафу, где Венцковская хранит мастику, щетки, метлы и тряпки.
Предосторожность наша оказалась вполне своевременной. Потому что всего несколько секунд спустя в коридоре раздались возгласы Кицкого:
- Жулики! Где вы? Выходите, трусы! Сейчас я с вами рассчитаюсь!
- Что за крик? - услышали мы раздраженный голос Дира. - Кто это тут ругается!
- Меня, пан директор, мошенники обжулили.
- Что еще за мошенники?
- Жулики!
- Какие жулики?
- Ну, в общем, жулье, пан директор!
- Как ты выражаешься!
- Но ведь это факт!
Директор махнул рукой и пошел дальше.
Кицкий немного притих, но всю перемену носился взад и вперед по всем коридорам, выбегал во двор (наверняка заглядывал в Коптильню), снова возвращался и шарил во всех закоулках. Вот-вот, казалось нам, Кицкий заглянет в шкаф. Он пробегал мимо него уже раз пять, но ему все же так и не пришло в голову, что мы можем там сидеть. Мы счастливо уцелели, хотя это и стоило нам нервов. Но хуже всего, что нас мучили угрызения совести.