Кицкий бросил ракетку и подошел к нам.
- Я догадываюсь, зачем вы ко мне пришли, - сказал он, бесцеремонно запуская лапу в кулек с семечками, - но помочь не могу. Вы сами все испортили. Как это вы могли так поступить с Шекспиром? - говорил он, торопливо пожирая семечки. - Еще хорошо, что он не засыпал вас перед гогами. Наверное, он решил расправиться с вами собственноручно.
- Мы не могли иначе, - хмуро проворчал Засем-па. - Он не пожелал с нами разговаривать. И вообще он даже слова не дал нам сказать.
- Да? Это в самом деле неприятно. - Кицкий игриво усмехнулся и подбросил вверх шелуху от семечек.
Я с отвращением отодвинулся от него.
- Не строй дурочку, лучше признайся по-хорошему, что ты нарочно все подстроил.
- Я? Да ты с ума сошел!
- Ты специально разыграл нас. Ты знал, что он ничего не скажет, - напирал я на Кицкого.
- Да что вы? - Он явно испугался. - Вы сами во всем виноваты. Шекспир тихий, как овечка, и к нему спокойно можно подобрать ключ. Но где же это видано, чтобы затевать с ним разговор во время репетиции? Он ведь артист. Он, когда играет,'ничего, кроме пьесы, не видит и не слышит. Нужно было переждать. Выбрать подходящий момент.
- Брось трепаться, старик, - холодно усмехнулся Засемпа, - и давай перейдем, к делу. - Ты должен придумать что-нибудь новое.
- Не выйдет! Я вам уже сказал. - Кицкий со страшной быстротой пожирал семечки. - Вы погорели. После того что вы сотворили с Шекспиром, никто с вами и говорить не захочет. Влипли вы, как щенки. Мне и самому стыдно, что приходится с вами возиться. - Он с озабоченным видом откашлялся и снова бесстыдно запустил в кулек лапу.
Я подсчитал, что за две минуты он умудрился сожрать более четверти килограмма семечек. Кровь кинулась мне в голову, но Засемпа не обращал на его слова никакого внимания.
- Дадим тебе сделать три круга, - спокойно сказал он.
- Три круга на этом трупе? Благодарю покорно. - Кицкий презрительно расхохотался. - Он вчера испортил мне все брюки. Это жульничество - предлагать делать круги на таком драндулете!
- Если это труп, то незачем тебе было на нем ездить. Не трепись: мотор на полном ходу, - сказал я, пытаясь сохранить достоинство.
- Это уж точно, что на ходу, - издевался Кицкий, - да еще на каком ходу! Невозможно выключить газ. Если это еще и не покойник, то уж во всяком случае больной в предсмертных судорогах. А выражаясь точнее - припадочный. Визжит, подбрасывает, брызжет во все стороны какой-то гадостью
Засемпа кашлянул:
- Мотор Пендзеля требует некоторых гм навыков.
- Чистки? Ремонта? Ему ничто не поможет.
- Я говорю - навыков, - процедил Засемпа.
- Ах, навыков?! Скажешь тоже! - злобно рассмеялся Кицкий.
- Мотор Пендзеля требует некоторых навыков - повторил Засемпа. - У тебя еще нет практики. Но после нескольких кругов ты привыкнешь.
- Спасибо. На нем можно сделать только один круг - «а кладбище. Но я туда не тороплюсь.
Засемпа выслушал все насмешки Кицкого и даже бровью не повел, а потом с невозмутимым видом заявил:
- У нас есть ракета.
- Космическая? - рассмеялся Кицкий.
- Ракета для игры, - объяснил невозмутимый Засемпа.
- Теннисная ракетка? - недоверчиво спросил Кицкий.
- Да. Теннисная ракетка.
Мы с удивлением уставились на Засемпу. Это было что-то новое. О ракетке мы услыхали впервые.
- Да, - повторил Засемпа.
- Наверное, развалина?
- Ракета на ходу.
- Наверняка без струн?
- Струны все на месте.
- Хм! - удивился Кицкий, и глаза у него засветились.
- Согласен? - спросил Засемпа.
- Надо ее еще посмотреть.
- Я спрашиваю, ты согласен?
- Да, но ведь
- Когда ты хочешь ее посмотреть? - прервал его Засемпа.
- Ну, я не знаю
- Можешь ее увидеть сейчас.
- Сейчас? Как это? Где же она?
- Ракетка на окне.
- Каком окне?
- На окне Чамчиной квартиры.
Я изо всех сил напрягал память и все же никак не мог припомнить, чтобы у нас дома на окне была теннисная ракетка, но Засемпа гак на меня посмотрел, что я умолк.
- А где живет Чамча? Это далеко? - допытывался Кицкий.
- Чамча живет в соседнем дворе. В подвале. Это тоже было для меня новостью. Я уже открыл
было рот, чтобы возразить, но, взглянув на Засемпу, поперхнулся.
- Ты живешь в подвале? - удивился Кицкий и с любопытством глянул на меня.
- Да, - ответил я, свирепея все больше. - Но это очень удобный подвал, - поспешил я добавить.
- Ну хорошо, - сказал Кицкий, возвращая нам почти пустой мешочек из-под семечек. - Сейчас мы уже не успеем но на второй перемене пойдем посмотреть. Значит, ты живешь в подвале? - снова спросил он, как-то странно ко мне приглядываясь.
- Он же тебе уже сказал, что живет в подвале, - вмешался Засемпа.
- А я, Чамча, думал, что у тебя отец директор, - сказал Кицкий.
- У него отец уже не директор, - торопливо пояснил Засемпа, - его сняли. Потому-то и ракету можно приобрести.
- Да что ты говоришь! - оживился Кицкий. - И за что же его сняли?
- Невинно пострадал. А теперь - привет, встретимся на перемене.
Засемпа быстро зашагал в класс.
Я догнал его.
- Что все это значит?! Чего это ты треплешься про моего старика! - взорвался я. - Мог бы рассказывать про себя. Ты ведь и в самом деле живешь в подвале.
- Я не мог говорить о себе, - сказал Засемпа. - Кицкий знает, где я живу. А кроме того, у меня не может быть ракетки. И вообще заткнись, Чамча. Ты ничего не понимаешь в политике.
Не прошло и часу, как мы вместе с Кицким явились в соседний двор.
- Это здесь, - сказал Засемпа, останавливаясь.
- Где? - спросил Кицкий.
- Видишь тот парадный ход?
- Вижу.
- А дверь рядом с ним?
- Вижу.
- А вон там направо от двери сидит маленький старичок. Видишь?
- Вижу.
- А еще правее от старичка - окно подвала. Видишь?
- Вижу.
- Так вот, в этом окне стоит ракетка.
Осторожно обойдя спящего старичка, мы на цыпочках подошли к окну. Кицкий, прикрывая ладонью глаза, просто приклеился носом к окну. Я не выдержал и тоже заглянул туда.
К величайшему моему удивлению, на подоконнике действительно стояла прислоненная к оконному стеклу теннисная ракетка. Я восхищенно поглядел на Засемпу, а он только подмигнул мне.
- Ну так как, Кицкий? Понравилась?
- Она почти новая, - растроганно прошептал Кицкий.
- Она совершенно новая, - поправил Засемпа. - Теперь дело за тобою.
Кицкий еще раз с вожделением глянул на ракетку и сказал:
- Идите к Вонтлушу.
- К Вонтлушу? - У нас от удивления глаза полезли на лоб.
Вонтлуши всегда считались в нашей школе самыми заядлыми боксерами. И нам просто не приходило в голову, что они могут иметь хоть какое-то отношение к средству.
- К какому же из Вонтлушей? - спросили мы, поскольку было два спортсмена Вонтлуша.
- К Вонтлушу Первому.
- Ты шутишь, - сказал Засемпа. - Более ограниченного типа я себе не представляю. Откуда же ему знать средство?! Он подумает, что мы его разыгрываем, и всыплет нам по первое число.
- Не всыплет, - сказал Кицкий.
- Почем ты знаешь, что не всыплет? Такой боксер!
- Вонтлуш Первый уже не боксер.
- Не боксер? С каких это пор?
- Странно, что вы даже этого не знаете. Вонтлуш Первый перестал быть боксером с тех пор, как его победил младший брат, Вонтлуш Второй, не говоря уже о Шлае. Вы слышали о Шлае?
- Нет. Кто это?
- Ну и здорово вас замордовали гоги, если даже такие выдающиеся события не дошли до вашего помутившегося сознания. Шлая - это новая звезда на ринге нашей школы. Но и его дни уже сочтены. Бокс теперь сходит со сцены.
- А что входит?
- Дзюдо. Именно из-за отсутствия перспективы Вонтлуш Первый теперь в таком подавленном состоянии.
- Да что ты плетешь? Вонтлуш подавлен? - Мы с недоверием уставились на Кицкого. Мы никак не могли себе представить подавленного чемпиона.
- Вонтлуш Первый не только подавлен, - сказал Кицкий, - Вонтлуш Первый - убит, убит горем. Лучшее доказательство этому то, что он стал поэтом.
Вонтлуш Первый - и вдруг поэт! Это было уж слишком.
- Вот именно, - повторил Кицкий, - он пишет стихи. И не исключено также, что вскоре начнет пробовать свои силы и в других областях искусства. Недавно он меня спрашивал, не знаю ли я, где можно по дешевке купить духовой инструмент: он опасается, что одна поэзия не удовлетворит его духовного голода и ему придется заняться также музыкой.