Не хочется в это верить. Может быть, ошибка в словах?
Ты, Лёня, не маленький, говорит мать, которая две недели назад говорила иначе. Теперь ты у нас старший
Ему понятнопочему. Брат ушёл на войну. Теперь он, Лёня, самый главный для своей двухлетней сестрёнки Лили.
Отец
Отец чуть свет уходит на работу. Возвращается поздно. Отцу дали броню. Это значит, что отца не берут в армию. Он нужен здесьв городе Ленинграде. Отец работает на заводе. Он делает оружие для фронта.
Отец недавно пришёл с другой войны. Он воевал с белофиннами и был ранен. Когда шла финская война, Лёне было десять лет. Лёня делал ящики для посылок на фронт.
Увозят детей
Детей из Ленинграда увозят, заволновалась мать. Я тебя, Лёня, тоже записала в списки.
Не поеду! Никуда не поеду из дому! заплакал Лёня. Чего я там не видел? Мне здесь хорошо. Не поеду!
Не навсегда, глупый ты мой. Говорят, только до первого сентября. Как только разобьют немцев, так сразу же домой! успокоила мать. Я за тобой приеду.
Он верил матери, поэтому дал себя затолкать в поезд. Не отрываясь, Лёня смотрел в открытое окно. Ветер сушил ему щёки. Это был тот самый ветер, который недавно играл с бельём на поляне. Только горчит он сейчас то ли от паровозного дыма, то ли ещё от чего.
Когда Ленинград скрылся из виду, стало полегче. Мальчишки наперегонки высовывались из окошек и глотали дым.
Это дымил паровоз. Он увозил ребят в лагерь Хвойную, где можно будет купаться, загорать, работать на колхозных полях и петь песни. И Лёне будет снова казаться, что войны нет, что её выдумала злая старуха.
Море или поле Говорит Брюс
До десяти лет я никуда не выезжал из Ленинграда. А тут в Хвойном я почувствовал себя, будто в другом мире. Помню, вбежал на холмтам был такой высокий холми глянул вниз. А внизу что-то движется и на меня идёт волнами. «Море!»как закричу и чуть не бросился вниз. Какой-то мальчишкараз меня за рубашку и держит. «Чудак, говорит, это ведь поле. Смотрижёлтое!» Смотрю вниз, и верно: жёлтое, золотистое и движется, как живое. Глаз не отвести. Очень сильное впечатление из детства. До сих пор стоит у меня в глазах это поле и вспоминается что-то очень хорошее. А чтои сам не знаю.
Дома нам всегда лучше. Говорит мать
Отправила его, а у самой сердце болит. И за него болит, и за старшего сына, который воюет.
А тут ещё слухи, что немцы обстреляли эшелоны с детьми. Мне совсем покою не стало. Бросила я всё и поехала Лёню искать. Добралась с трудом, нашла. Позвали его ко мне, а он как будто меня не узнаёт. «Это же я, Лёнечка, говорю ему. Твоя мама». Целую его, обнимаю, а он хмурится. Я ему про дом рассказывать. Тут он вроде как-то душой отошёл и сам меня уже обнимает, и от меня ни на шаг.
Вот ведь какое дело! «Домой, говорит, домой, мама, уедем!» Воспитательница подошла. Стала его уговаривать, а мне объяснять: дескать, скоро детей повезут за Уралподальше от немца. Тут меня сомнение взялонадо ли его забирать? Может, думаю, оставитьвон как хорошо выглядит, а он знай твердит: «Домой! Дома всегда лучше!» Воспитательница над ним посмеялась: «То о доме совсем не вспоминал, а тодома лучше!»
А у детей всегда так. Как будто бы всё и забыл. А мать увидели всё вспомнил. И нет ничего лучше дома. Ну и забрала я его. Потянулись мы с ним в родной город. Обратный путь долгим был. Со всех сторон только и слышалось: «Война! Война!» Говорили вполголоса. Вдруг где-то близко загрохотали пушки. Послышался взрыв. Поезд встал.
Фашист бомбит, сказал кто-то, вытряхивайся.
Первый обстрел
Если ты привык свободно разгуливать по улицам, тебе трудно будет привыкать прятаться. Лёня то и дело высовывался из канавы и таращился по сторонам. Мать тянула его вниз, к себе, но он всё равно высовывался. Он не хотел привыкать бояться. Всё внутри у него становилось от этого на дыбы. Он привык к совершенно другой жизни и никак не хотел, не мог с ней расстаться.
Какой-то дядька, прятавшийся с ними в канаве, внимательно слушал артиллерийскую перестрелку. То, что прятался взрослый мужчина, совсем не нравилось Лёне. Он косился на этого дядьку и про себя обзывал его трусом.
Вот и замолчали наши пушки, сказал дядька и откинулся на пригорок канавы. Мало у нас пушек.
Лёню словно прорвало.
У нас много пушек! У нас самые лучшие пушки! сказал он запальчиво.
Когда обстрел прекратился, Лёня с матерью снова сел в поезд. В пути их снова бомбили, но это было уже во второй раз. А вторые разы запоминаются хуже.
Не узнать родного дома
Если на лето куда-нибудь уезжаешь, а потом возвращаешься, то некоторое время не узнаёшь родного дома. Но проходит день, дваи всё узнаётся и становится в тысячу раз знакомее, потому чтородное.
Но сейчас этого с ним не случилось. Лёня не узнавал ни своего дома, ни своего города. Город словно бы похудел. По улицам шагают солдаты, от дома к дому ходят патрули. В домах надо делать затемнение, чтобы с улицы не было видно светацели для вражеских лётчиков.
На Аничковом мосту уже нет коней Клодтаони закопаны в землю, чтобы враг их не разбомбил. Исаакиевский собор покрыт серой краской, не блестит его золотая голова. По городу водят на канатах огромных серых слонов, этоаэростаты воздушного заграждения. Их ставят на подступах к Ленинграду, чтобы о них разбивались фашистские самолёты. На улицах висят громкоговорителичёрные цветы граммофончики. Они на весь город объявляют воздушную тревогу.
Карточки
Сегодняшним детям не понять, что такое карточки. И хорошо. Поменьше бы таких переживаний
Нырненко с пяти лет ходит в магазин за хлебом. Он ещё считать не умел, а уже делал покупки. Придёт в магазин, подаст деньги и басом скажет, что ему нужно. Он может унести с собой хоть две буханки, хоть три. Сколько сил хватит. И два батона по двадцать пять копеек может ещё прихватить. На весь рубль. И всё это ему выдадут с удовольствием. Мол, ешь, мальчик, на здоровье. Расти большой да слушайся маму!
При карточках совсем не то. Здесь хлеб не возьмёшь охапкой. Тебе выдадут твою часть, твою долю, точно отмеренную весами до одного грамма. Потом от карточки отрежут талончик, где напечатано сегодняшнее число, и ты уже больше сегодня хлеба не купишь ни в одной булочной. А потеряешь карточкуостанешься без хлеба на весь месяц.
Ходить за хлебом стало ответственным и трудным делом. В булочных образовались очереди. Люди с ночи занимали место.
А я, может, хочу больше хлеба, чем мне по карточке положено! сказал Лёня отцу.
Хотетьработа невелика, сынок. Придётся хотеть поменьше.
Темно в глазах. Говорит Брюс
Есть такое выражение «темно в глазах». Этокогда глаза открыты, свет есть, а всё же в глазах темно. Такое бывает от боли или если попадёшь из яркого света в тёмное помещение.
В тот день со мной ничего такого не было. Но в глазах у меня всё равно стало темно.
Все воздушные тревоги я просиживал в бетонном кольце. Раньше из этих колец собирали канализационные трубы, а я его приспособил для наблюдения: устроил там наблюдательный пункт. Сидишь в нёми сверху тебя не видно, немец из пулемёта стрелять не будет. Зато ты видишь всё небо.
Значит, сидел я там и смотрел на небо. По небу шла туча. И не добрая туча, из которой может хлынуть дождь, а чёрная туча смерти. По небу шли фашистские самолёты. У меня стало темно в глазахтак их было много, и так они противно ревели своим чёрным фашистским гудом. Самолёты прошли мимо и не сбросили поблизости ни одной бомбы. На следующий день я узнал, что они разбомбили Бадаевские склады. Там хранилась еда для всего городаи мука, и масло, и сахар. Скоро весь город закачался от голода.
Воздушный таран
Иногда фашисты нападали на спящий город. Это было особенно страшно. Спишь и видишь во сне, как будто уже наступило лето и ты ловишь в канаве головастиков. Головастикималенькие, смешные. Только тебе захочется засмеяться, как начинает реветь сирена, просыпаешься, и тут уж не до головастиков и не до чего.