Всего за 510 руб. Купить полную версию
До сих пор с ним, кстати, такое бывает. Реже, но бывает. Я уже даже немного привык.
А к самому Михеичутак вообще. Мы с ним уже как родные. Не представляю, что будет, когда нас по домам развезут.
Хотя по каким домам? Ну, Тишкаон да, к себе поедет. У них же и правда домсвой, а к нему еще и хозяйство. Куры или утки, я забыл. Но их же по-любому не бросишь, пусть и война. Ну, будут как-нибудь жить. Как и всежить и молиться, чтобы в окно снаряд не влетел.
А Димыч вроде в Чернигов собирается, к бабушке. Родители его уже, считай, на чемоданах сидят, ждут, пока этого дурня выпишут.
А я, наверное, к Оксане поеду. Ну а куда еще? Там же мама. И близнецы.
Вот, думаю, может, Михеича с собой взять. У Оксаны небось домище, как вся эта больница. Комнат сто, не меньше.
Ну а если и меньше, так что? Ей вообще какая разницаодин я буду или с Лёхой?! Притом что он мелкий, много места не займет. А мне хорошородная душа рядом.
Хотя, если бы не все эти руки-ноги, мы бы с ним, думаю, вряд ли сдружились. Он же хитрый, этот Михеич, как жук! А я такого не люблю. Мне в отношениях нужна полная ясность.
Вот с Катькой у нас в этом плане был идеальный союз. Я ей, например, говорю:
Вот же дура, ты зачем волосы покрасила? Тебе этот зеленый ну вообще не идет.
А она мне:
Да? Зато тебе твои усыочень!
Ну вредная она былада. Но своя в доску.
Может, я поэтому к Михеичу так привязался? Потому что где-то внутри изначально понималтакого, как Катька, близкогоу меня уже все равно никогда не будет. А с ним по крайней мере весело. Может, мне этот наш смех вообще жить помогает!
Глава 4
Раньше я никогда не замечал дождь. Ну как? Видел, конечно, что с неба что-то капает. Но вот чтобы прямо чувствовать, какой он тяжелый, такого со мной никогда не было.
Зато теперь постоянно. Льет и льет. А у меня от одного только звукабам-бамцсразу все леденеет. Как будто эти капли не по стеклу, а по моим внутренностям лупят. Так и хочется свернуться в какой-нибудь узел, чтобы не видеть, и не слышать, и даже не дышать. Просто замереть и залечь куда-то, подальше от всего спрятаться.
А еще недавно был случай. Олеся, ну, медсестра наша, нечаянно тележку с инструментами опрокинула. Громыхнуло так, что я не знаю Я даже не вникал, что и как. Просто сразу с кровати упал. Голову руками прикрыл.
И не то чтобы я испугался, нет. Я же понимал: раз окна целые, значит, это не то. Просто у меня тело как будто само по себе сработало, а мозг наоборот Я же говорю, даже испугаться не успел. Просто взялщелки выключился, как лампочка.
И еще такой лежу, главное, на своей волне. Реально, сам спокойный, а пол подо мной прямо качается. Ну ясно, Димыч, даже если один, и то как слон топает. А уж если они все повскакивали!
А если и Олеся с ними! Эта еще и закричала вроде как. Ну там спасите-помогите, наверное. Ушами-то я не слышал. Вообще ни намека, как будто и там эти лампочки кокнулись. Просто я видел ногикак они вдруг набежали и давай возле моего лица топтаться. А я лежуну полено поленом! Даже моргнуть не могутак меня всего сковало.
А потом мне, наверное, укол сделали, и я уснул. А когда проснулся, не мог понять, почему так бок болит. Сначала думал, что от звука этого. Я же уже говорил, он похлеще всякой дубины синяки оставляет. А потом вспомнил, что нет. Мне это «зы-зы-ы» просто снилось. А в действительности ничего такого не было. И паники не было. Я просто оглох!
Я даже специально еще посмотрел, убедилсябок целый, только покраснел слегка. И почти сразу вспомнил, что это я так удачно с кровати слетел, когда от снаряда прятался.
Он мне теперь везде мерещится. В каждом звуке. Вон даже в капле. Я почему этот дождь не переношу? Потому что он громкий. И даже если тихий, все равно к окну я теперь в принципе не подхожуу меня нервы не выдерживают.
Нет, один раз все же было. Когда Михеича выписывали. Я же думал, этот предатель со мной к Оксане поедет. Уже размечтался, как мы с ним будем вдвоем на улицу выходить. Я такойОптимус Прайм, а он, допустим, Джаз. Или нет, Айронхайд! И вот мы идем с ним, скажем, в парк, а все эти жалкие людишки от нас в разные стороны разбегаются. Вообще все, и даже мороженщик. То есть понятно, да? Весь парк, и тир, и бургернаявсе это целиком и полностью наше. А если там еще и лошади будут
Михеичу, конечно, все равно. Ну правда, куда ему лошадь с такими-то кочергами? А вот я пусть и с одной левой, но еще ого-го. На лошади так точно смогу. У меня же стопа в протезе подвижная.
В ноге. Когда я уже привыкну? Может, и никогда. Тем более теперь, когда с Михеичем такая ерунда получилась. Главное, молчал до последнего, а тут нá тебеЛитва. Они, оказывается, в какой-то крутой программе участвовали. Вроде как беженцы. И им вот такое предложили. Естественно, они уедут! Им же там жилье дают, считай, за просто так! А маме Лёхиной работу. Понятно, она же у них универсальный солдат. Ну, программист. А самого Лёху дальше протезировать будут, как он сам сказалдо последнего. Я так понял, это значит до тех пор, пока он сам не перестанет понимать, где у него руки, а где протезы.
Не знаю, может, для него это и правда хорошо. Лёха говорил, что точно. Фотки какие-то показывал, улыбался. А потом, когда они с мамой в машину садились, я понял, что все эти его улыбки Он сам в них не верил! И в Литву эту тоже.
У Михеича просто такие глаза были Грустные и еще какие-то. Как будто ему очень страшно. Хоть он и корчил из себя эдакого типа, ему все нипочем и вообщевидал он эту нашу больницу и нас в том числе. А сам именно на нас и смотрел!
А мы на негочерез окно. И через дождь этот. Не сильный, потому что Михеича даже со второго этажа было отлично видно со всеми его рожами. Но я все равно чувствовал, как мой желудокбамц-бамцте капли отфутболивает. Мне было тяжелопросто ужас каксидеть на нашем подоконнике и спокойно махать Михеичу рукой, когда на самом деле внутри у меня все взрывалось. Но я терпел, и махал, и старался не дышать, чтобы случайно не крикнуть: «Стой! Куда ты? Там же опасно!»
Вот такое у меня было чувство, как будто мы втроем остаемся в тылу, в безопасности, а Михеич уходит на войну. Уходит от нас навсегда.
Наверное, я бы даже заплакал, если бы мог. Ну а как еще провожать человека в никуда? Но я не смог. А Димыч вдруг врезал мне кулаком по плечу и бодро сказал:
Ну-с, первый пошел. Кто следующий?
И они с Тишкой оба на меня уставились. А Тихоня еще с таким видом, как будто я в какой-то круиз собираюсь. Чуть ли не с завистью.
А сам, главное, сразу за Лёхой вылетел. Вот прямо на следующий день. А потом и Димыч следом. Только не в Чернигов, а в Харьков, оказывается. Там у его папы какой-то очередной бизнес наметился.
Чудеса, да? Только что они были, а тут рази всё, тишь да гладь в палате. Так странно. А еще хуже то, что я совсем не удивился. Для меня теперь такоепочти что норма. Вот это «был да сплыл». И то, что я один остался.
Один в опустевшем тылу. Помню, я лежал и пытался вспомнить, когда я так привязался ко всему. К этому госпиталю, к пацанам. Как будто мы и правда были семьей (ха-ха, семейкой уродцев), а зеленые стены в палатенашим домом. Здесь мы были на своих местахво всей этой непонятной реальности. А все остальноето, что снаружи: деревья, и дождь, и многое другое за окномвот это было уже нереально. И дико пугало.
Потом новенького привезли. Худющий весь. И выражение такое в глазах, как печать на лбу: двойная ампутация. Макс, кажется. Я сначала возмутилсяпочему сразу ко мне? И на Михеича кровать в придачу! Что, других палат мало? А потом вспомнил, что даострый дефицит. Богдан Тамирович вчера только маме жаловался, мол, это не лечебный блок, а какой-то фабричный конвейер. Одних увезлидругих привезли. И еще про то, что мест не хватает.
В общем, я прикинул и подумала разница? С Михеичем сжились, и с этим поладим. Суть-то все равно одна.
И уже даже начал вынашивать планы, как бы это продлить себе право на больничную жилплощадьна пожизненно, как вдруг мама заявила, что пора бы и мне честь знать. В том плане, что давай выметайся.
Естественно, я ничего не ответил. Отвернулся, как обычно, к стене и стал изображать мертвого. Дескать, что хотите со мной делайте, а я из палатыни ногой. Даже протезоми то не выйду!