Всего за 510 руб. Купить полную версию
Но мама оказалась ужас какой хитрющей. На следующий день, пока я бегал, ха-ха, по процедурам, собрала все мои вещи, оформила бумаги и кучу всего еще. В общем, быстренько подготовилась к выписке, чтобы у меня не осталось времени на бунт. И еще, главное, близнецов в палату притащила! Типа группу поддержки.
Они и раньше ко мне приходили, но уже давно. И как-то странно себя вели. Так настороженно, как будто не узнавали. А тут увидели и как заорут вдвоем: «Обат! Обат!»
Ну Сёма заорал. А Ерёма еще громче:
Мама, мари, ропат!
Я даже удивился слегка. Ерёма же раньше вообще не говорил, а тут уже вон как. Даже лучше Сёмы.
А он опять:
Ропат, ропат! и как бросится ко мне. Чуть трость не выбил.
А я сам так обрадовалсяне передать. Ну и наклонился, чтобы его взять. Он же маленький, легкий, как муха. Что мне его подкинуть?
Но мама тут же меня за руку схватила. И так, потупившись:
Сынок, тебе нельзя еще. Рано.
У меня сразу все настроение упало. Я сказал:
Рано так рано, и похромал дальше. Еще и трость эту швырнул куда-то. Хорошо хоть сам не упал. А то был бы королем ситуации.
А тут еще и Оксана, как назло, явилась. И такая:
Вот это да, Ренат! Уже без трости ходишь?
А как я там хожу? Встал и стою, поджав ногу, что та цапля. Смотрю на трость, как на жабу, а попросить податьникак. У меня же тоже гордость есть, знаете ли!
А вот мама свою, похоже, куда-то далеко запрятала. Пожала плечами и так спокойно:
Ничего страшного, сейчас подам.
Как будто я об этом просил! Ее что, не учили в школе, что инициатива наказуема?
Я уже как бы и подготовилсяхотел выдать ей новую порцию гадостей в знак благодарности, но получить по заслугам мама не успела. Потому что Сёма ее опередил.
И, главное, в одну секунду нарисовался. То за шторой прятался (типа это он так «обота» боится!), а тут вдругхватьи нет моей трости. То есть по факту она есть, но в Сёминых руках любая вещь сразу в воспоминание превращается.
Вот я и вздохнул с облегчением. Подумалну и хорошо, теперь я уже точно никуда не уйду, ползти же они меня не заставят!
Но Сёма тот еще перец. Когда не надовсе как надо сделает. Подбежал и такой:
На, Енат, на! и сует мне эту трость обратно.
Короче, что и говоритьподсобил. Ну а толку злиться? Тем более на Сёму! Я, если честно, даже захотел его обнять. Хотя бы на руки взять для начала! Тем более он у нас такой кот«ручки» эти просто обожает.
А мама сноватут как тут. И опять тем же тономчуть ли не виноватым:
Ренат, ну пожалуйста. Упадешь ведь.
Ха-ха. Упадешь. Да я и так уже упал ниже плинтуса! Вон даже близнецов поднять не могу, как последний калека.
Я ей так и сказал:
Ну вот и оставь меня здесь. Зачем тебе инвалид в хозяйстве?
А она мне:
Что ты говоришь? С ума сошел?
А сама такие глаза сделалаумоляющие.
Так оно и понятно. Что тут еще умолять? Я как бы тоже без иронии сказал. Ну, про инвалида этого. Зачем ей лишний груз на шею, когда она уже и так по всем показателям тонет.
Ну а почему я должен молчать? Страдать, как дурачок, в одиночестве Вон некоторые умные вообще слов не выбирают. Оксана! Заявила вдруг, что шофер нас уже заждался и мы все должны быстренько бежать, чтобы он не умер от старости.
Я поражаюсь этим людям. Быстренько бежать. Ага, сейчас только ногу на плечо закину и побегу. Что мнесложно, что ли?
Я так и сказал:
Бегите-бегите, я вас догоню! Где-нибудь к Новому году.
А Оксана такая:
Ха-ха-ха!
Да-да. Посмотрел бы я на нее в такой ситуации. Как бы она перед своим муженьком на одной ноге прыгала? Как пить дать, смеялась бы!
Нет, я ей ничего такого не желаю, конечно. Но если уж быть честным до конца, то я ей вообще ничего не желаю. НИ-ЧЕ-ГО. Не знаю почему, но эта Оксана меня жутко бесит. В первую очередь своей тупостью.
Я же вижу по нейона вообще не въезжает в происходящее. Наверное, думает, что нога этачто-то вроде сумочки. Захотелнадел, захотелснял и без нее пошел.
А она тут же:
Так ты ногу понесешь? Или наденешь?
Говорю же, тупица какая-то.
Я закатил глаза, изображая последнюю стадию удушения. Ну а что? Я слышал, глупость может убивать!
А мама тожевот совершенно не в тему вклинилась! И такая:
Ренат, будь добр, собирайся. Иначе мы такими темпами на самолет опоздаем.
На самолет? Вот этого я вообще не ожидал. И такой:
А куда летим? На острова?
Ну серьезно, я же думал, Оксана где-то недалеко живет. В Днепре хотя бы. А тут, оказывается, вот что. Самолет!
А мама уже явно начала злиться. И так сквозь зубы:
Я тебя очень прошу, не паясничай.
А я ей наоборотбеззаботно:
Так а кто паясничает? Я просто уточняю! Имеет человек право знать, куда его везут?
Я думал, она сейчас вконец разозлится и накричит на меня, как в старые добрые времена. Но мама молча отступила. В буквальном смысле отошла. На шаг-два, куда-то в сторону окна. И сказала, никуда не глядя:
Мы летим хоронить папу.
Глава 5
У меня иногда случаются такие провалы в памяти, когда я совсем ничего не помню. Как будто мне специальными ножницами незаметно подсекают извилины, а я этого даже не чувствую. Ну правильно, а чем? Если я тупой и слепой, как дерево.
Не в прямом, конечно, смысле. Иногда я все же думаю. А уж вижу! Порой то, чего не следует. Но бывают моменты, когда я ничего не фиксирую. Как будто меня на время из розетки вырубают.
Вот с самолетом этим. Последнее, что я запомнил до него, это больницу и то, как я не хотел из нее уходить. Потом Богдан Тамирович вышел. Обнял меня. Что-то сказал, кажется. Что-то вроде: «Шагай, мальчик. У тебя все получится!» Ха! Мальчик А про «все получится» я, наверное, вообще придумал. Ну не мог Богдан Тамирович такого сказать. Он же врач, а не какой-то там врун законченный.
Я его, кстати, тоже обнял. Это точно! У него еще халат так странно пах. Чем-то горьким. Или колючим? Я даже закрыл глаза, чтобы ничего не слышать. И не видеть! Потом открыл, а мы, оказывается, уже в самолете. Сбоку от меняблизнецы, и мамина голова впереди, через ряд. С шеей, натянутой, как у куклы. Как будто ее за какие-то невидимые лески к потолку подцепили.
То есть получается, ни сборов, ни поездки в аэропорт я вроде и не помнил. Что-то такое мелькало просто, как картинки, перед глазами. Дорога и то, как мы с Оксаной прощались. По-моему, она еще сказала:
Ну, будь здоров, Ренатик. Помогай там маме!
Вот же мымра!
Но это не точно, потому что, даже поднапрягшись, я не мог вспомнитьчто и как было в действительности. Вот я и полез к маме за подробностями.
Так прямо перегнулся через какого-то дядьку и позвал:
Мам!
Дядька, само собой, обернулся. Но и маматоже. И так испуганно мне:
Ренат, что? Ты чего кричишь?
И дядька этот своей газетойшур-шурхявно недовольно.
А я еще больше привстал и локтями в его подголовник уперся. И задышал такчуть ли не в лысину. Я же знаю таких вот, которые газетами шуршат, это обычно страшно нервирует.
Я как-то иначе хотел обо всём спросить. Аккуратно. Но этот дядька меня просто взбесил. Помешали ему, видите ли. А я же не специально! Просто мне так вес держать удобнее.
В общем, я тут же забыл, как именно планировал спросить, и спросил как получилось. Довольно-таки весело:
Мама? А мы папу где похороним?
Она сразу белой стала. Как мел! Я за ней уже не первый раз замечаю. Что ни скажи такогосразу вот, реакция. Как будто в ней какой-то кран открывается, из которого всю кровь одним махом спускают.
А мужик этот свою газету чуть ли не зажевалтак сильно в нее уткнулся. У него даже лысина вспотелавот как.
А мне уже было неинтересно, что там мама ответит, потому что я услышал, как она виновато шепнула мужику:
Извините.
Нормально, да? За что? А потом еще лучшепослала мне испепеляющий взгляд и отвернулась.
Нет, а что я такого спросил? В конце концов, это же мой родной человек. Я должен знать, что и как с ним теперь будет.
Тем более я знаю папу! Он такого вообще не признавал. Ну, всяких там слез. Вот, помню, когда тетя Ядя (наша соседка по этажу) умерла, мама сильно плакала, потому что она невозможно жалостливая женщина, а папа ей сказал, мол, нечего слезы лить. И что, наоборот, надо радоваться! Дескать, человек такую долгую жизнь прожил, а теперь ему сам бог велел отдохнуть.