Всего за 510 руб. Купить полную версию
А потом, когда умер Вензельмоя морская свинка, мама снова плакала, хотя, между нами говоря, Вензеля она никогда особо не жаловала, потому что он, видите ли, вонял на всю квартиру своей клеткой. Но тогда она плакала. А я еще громче, потому что какая разница, кто чем воняет, если это твой друг. Мы же с ним два года в одной комнате жили. Конечно, я ревел, хоть мне и было тогда уже под восемь. А потом пришел папа и сказал:
Что вы тут устроили белужий хор? А ну марш на кухню. Арбуз на столе остывает!
А я как услышал про арбуз, так еще громче заревел. Это же любимое блюдо Вензеля! А теперь уже всё. Потому что какой арбуз на том светев смысле на небесах?
Но папа и тогда нашелся. Сказал:
Да чтобы ты знал, на том свете только арбузами и кормят!
А я такой:
Что, правда? Арбузами?
Не то чтобы я сразу купился. Но папа и весь его видони были очень убедительны. А он еще, как специально, уточнил:
Хомяков так точно! А свинок еще и дынями!
А Вензель же эти дыни еще больше арбузов любил. Обожал просто! В общем, я сразу успокоился и даже, кажется, рассмеялся, счастливый, что Вензель так хорошо устроился. Сейчас бы я, конечно, в такую чушь ни за что не поверил. Но тогда Тогда бы я поверил во что угодно и даже в тот свет, лишь бы только Вензелю там было хорошо. Вот правда, мысль о том, что он сидит на какой-нибудь заоблачной лужайке и хрустит в свое удовольствие дынными корочками, она меня просто к жизни вернула! И маму, как ни странно, тоже. Хотя она потом еще плакала, когда папа клетку из дома выносил. А я вот нет. Потому что у меня всегда был принцип по жизниесли не папе, то кому тогда верить? И я верил!
Безо всяких оговорок. И сейчас верю. Раз он сказал, что плакать незачем, значит, так оно и есть.
Плохо лишь то, что мне не восемь и никаких заоблачных лужаек нет. И я об этом уже знаю.
Вот близнецам хорошо. Они же еще не понимают ничего. Тот же Ерёмасидит себе, рисует.
Я спрашиваю: что это ты там изобразил? А он так беззаботно«цеточик». Цветочек, стало быть. А Сёма тут же:
А у меня тоже ветоцик. Ка-а-асивый! Маме вотлаз. И папева.
Я сказал:
Дорисуй еще один.
А сам подумал:
«Хотя зачем? Это же похороны!»
Но Сёма послушался и стал рисовать. Цветочки. Потом птичек. Ему стюардесса целый альбом принесла. А Ерёме раскраску. И мне еще, главное:
Может, ты тоже что-нибудь хочешь?
С приклеенной такой улыбочкой.
А я ей мрачно:
Виски со льдом!
Без «пожалуйста».
Ну а что она хотела услышать. Дайте и мне порисовать? Но вообще, видно, этого стюардесса и ждала, судя по тому, как скривилась:
Ты несовершеннолетний!
Ой, я вас умоляю! А слово «шутка» она, интересно, когда-нибудь слышала?
Но я не стал уточнять. Просто смерил ее презрительным взглядом и сказал:
Тогда просто лед.
И еще так подчеркнуто вежливо добавил:
С колой, пожалуйста.
Она вздохнула и ушла. Но скоро вернулась с фантой.
А мне-то что? Фанта так фанта. Тем более я этот виски в жизни не стал бы пить. Он же воняет клопами!
Спасибо тоже не скажешь? насмешливо спросила стюардесса.
Я так понял, у нее на меня какой-то зуб. И сказал миролюбиво:
Нет.
Такой еще отвернулся, чтобы и она понялавопросов к ней я больше не имею!
Но стюардесса оказалась на редкость непонятливой. Завопила чуть ли не на весь салон:
Ну и дети пошли! Что ни слово, то хамство.
Лена. Так было написано у нее на бейджике. Я как глянулсразу понял, что почем. Леныони все такие. Вроде как с диагнозом.
Пока стюардесса Лена распиналась, я демонстративно зевал, но когда она пригрозила пожаловаться на мои выходки маме, конечно, не выдержал и сказал:
А вы знаете, что жестокое обращение с инвалидами карается законом?
Естественно, ни о каком таком законе я знать не знал, но от всей души надеялся, что и моя Лена была далеко не первой ученицей в школе.
Инвалид? хохотнула эта двоечница. И в какой же, простите, области?
Вот в этой, кротко сказал я и дернул себя за штанину.
Ой, смутилась Лена. Извини. Я же не
Она нервно скрестила на груди руки, так, словно хотела прикрыться. Потом резко отняла, вроде как поправить волосы. Я видел, еще секунда, и она просто убежит куда глаза глядят. Может, даже в иллюминатор выпрыгнет. Эта мысль меня страшно развеселила.
Ничего страшного, я довольно погладил протез и улыбнулся ей почти по-свойски. Мы, инвалиды, люди привычные.
Лена послушно кивнула.
Хочешь, я тебе колу принесу? пролепетала она чуть не плача и, не дожидаясь моего ответа, попятилась, усевшись на плечо моему знакомому дядьке.
Осторожнее, девушка! возмутился он. Вы мне газету помяли.
«Ну хоть кто-то додумался газету помять», злорадно подумал я и тут же простил Лену вместе со всей ее глупостью.
На самом-то деле там и прощать-то было не за что. Она же не виновата в том, что я инвалид. Просто эти ее руки то здесь, то там. И лицосплошное раскаяние. Могла бы быть проще! Сказать: «А, протез. И что? Разве это дает тебе право быть уродом?» Вот тогда бы я ее зауважал. Потому что нет, конечно же, не дает, и я это знаю. Меня просто бесит, как все реагируют. Как будто это их вина, поэтому со мной нужно особенно церемониться и вести себя так, словно я не просто трагичный калека, а вообще при смерти. Как будто всёбез этой проклятой ноги никакой жизни у меня больше не будет!
А я и сам это знаю, без них. И не надо мне об этом напоминать каждый раз! Я в закреплении материала не нуждаюсь.
* * *
И почему Минск? спросил я маму, пока мы ждали багаж. Папа же вроде из Витебска.
Из тех мест, да, мама устало кивнула. Но туда пришлось бы лететь с пересадками.
Значит, все-таки Витебск? уточнил я, хотя все и так было очевидно. Правильно, где еще хоронить человека, если не на родной земле. Папа сам так говорил. Не помню к чему, но что-то такое когда-то было.
Наш чемодан, так и не ответила на мой вопрос мама. Постой с близнецами.
Сама постой, я резко двинул в сторону багажной ленты. Мама, естественно, за мной, волоча за собой упирающихся близнецов.
Не хоцю цемадан! Я пать хоцю, выл Ерёма.
Не очу спась. Очу ушать ашуподпевал ему Сёма.
Я схватил чемодан первым и стал тащить его изо всех сил. Тяжелый, гад. Весил, наверное, тонну!
Отдай! мама отпустила близнецов и вцепилась мне в руку.
Не отдам, пыхтел я упрямо. И мама тоже пыхтела.
Я вот представляю, как это выглядело со сторонынаше с мамой сражение! Пассажиры, проходившие мимо, косились на нас вовсю. Наверное, думали: «А, это же та чокнутая семейка из самолета!» Мы ведь когда приземлялись, близнецы такой ор устроили. Весь салон переполошили. Я решил их приструнить, пригрозив, что сейчас отдам вот той тете Лене. Не знаю, может, у них с этим именем тоже какие проблемы, но орать они меньше не стали. А Сёма еще и визжать начал.
А лысый дядька сказал:
Сумасшедший дом какой-то!
Мама сразу завеласья по лицу видел, но спорить не стала. Она просто сказала своим особенным голосом:
А нам другого не надо!
Спокойно так. С расстановкой. У меня от этого ее голоса с раннего детства волосы дыбом встают. Это в сто, нет, в миллиард раз страшнее любого крика. Правда, раньше она им нечасто пользовалась. В исключительных, можно сказать, случаях. А в последнее время зачастила. И теперь вот. Я тянул, и она тянула. И чеканила:
Я кому говорю, отпусти. Надорвешься.
И тут случилось что-то неописуемое. Я неловко повернулся и случайно ее толкнул. Не сильно, но мама от неожиданности ахнула и тут же выпустила ручку.
Аккуратно, Ренат, она вдруг зачем-то ухватилась за живот.
Я даже перепугался сначала. Подумал, может, у нее аппендицит, ну или еще какая ерунда. Типа острая желудочная болезнь, раз она так вскрикнула. А потом увидел ее лицо и как-то сразу все понял. Может, интуиция подсказала, не знаю. Что-то во всем этом было такое. Что-то ужасно знакомоевот какое!
Мама, залепетал я испуганно. Ты что
Прости, она так густо покраснела, что губы на фоне багровых щек казались совсем белыми.
Потрясающе! Я тут же перестал мямлить и уставился на нее злыми глазами.