Рукопись называлась «Неугомонный Ермилов». Герой романа, Антон Ермилов, неделями не ночевал дома, непрерывно обретаясь на разных стройках (это помимо основной своей работыхирургом), вмешиваясь абсолютно во все, что встречалось на его пути. (Представляю, какую ненависть он должен был у всех вызывать!) Наконец, где-то к концу года он брел домой, и вдруг увидел на перекрестке «отчаявшегося человека с лицом скульптора». Ермилов пошел с ним в его мастерскую, где несколько ночей подряд помогал ваять огромную, до потолка мастерской, скульптуру рабочего. И вот работа была готова. Ермилов, пристально сощурившись, обошел фигуру, потом вдруг схватил лопату и с размаху ударил фигуру под коленки. Фигура закачалась и рухнула, куски ее раскатились по углам мастерской.
Спасибо!воскликнул скульптор и крепко пожал Ермилову руку.
Сделав это дельце, Ермилов направился наконец к себе домой. Дома все вздрогнули, услышав скрип открываемого замка.
Что новенького?бодро проговорил Ермилов.
Все молчали.
Только сын Володька скорбно кивнул на сервант, в котором тучно громоздился излишне красивый, аляповатый сервиз.
Ясно!выговорил Ермилов. Скулы его бешено заиграли. Он сорвал со стола аляповатую скатерть, подошел с нею к серванту и, не обращая внимания на кликушеские цеплянья жены и дочери, по-медвежьи сгреб весь сервиз в скатерть и, по-медвежьи ступая, подошел к окну и перевалил весь сервиз через подоконник. (А что, если кто там шел?) Жена и дочь некрасиво заголосили. Только сын Володька одобрительно мотнул густым чубом:
Правильно, папка, так им и надо!
«Ершистый паренек растет!любовно глядя на него, думал Ермилов.Весь в меня!»
Далее они с ершистым Володькой уезжают на далекую стройку, чтобы и там, видно, не оставить камня на камне,дальше я не печатал, решив дать себе маленький передых. Да-а, не такой уж легкий это труд! Молоко, во всяком случае, должны давать.
Тут раздался звоноквошла роскошная дама. Такое объявление принесла:
«Утеряно колье возле стоянки такси. Просьба вернуть за приличное вознаграждение. Адрес...»
Это я вам мигом отстучу!радостно говорю.
(Все-таки не похождения Ермилова!)Только давайте немножко изменим текст: «...просьба вернуть за неприличное вознаграждение»! Скорее принесут!
Тут я почувствовал страшный удар. Отлетел под стол. Вылезаюникого нет. Да-а-а,вот как она поощряется, добросовестность в работе!
Помазал лицо кремом «После битья», потом пинками загнал себя за стол, с отвращением, еле касаясь клавиш, перепечатал «Ермилова».
На третий день хозяин пришел. Стал смотреть.
Вот тут исправь!запросто так, уже на «ты».У меня написано: «Увидев Антона, Алла зарделась...»
А у меня как?с любопытством заглянул.
А у тебя напечатано: «Увидев Антона, Алла разделась». Полная чушь!
Ну почему жеполная?
И вот здесь у тебя,пальцем ткнул.Напечатано «прожорливый».
А у тебя как?в рукопись его заглянул.
У меня«прозорливый»!
Но у меня же лучше!
Быстренько перепечатай.
Знаете... пожалуй, не перепечатаю!
Перепечатаешь как миленький!
Почему это?
Почему?усмехнувшись, посмотрел на меня, потом расстегнул вдруг пальто, высунул из него кончик колбасы....Ну как?
Потрясен, конечно. Но перепечатывать не буду.
Не будешь, говоришь?стал, смачно откусывая, жевать колбасу.Не будешь, значит?
Жена пришла.
Чего это тут чесноком запахло?Увидела гостя:А-а-а, это вы! Чего это вы тут делаете?
Да вот,он усмехнулся.Ваш так называемый супруг строптивость демонстрируетпри этом о семье своей не думает!он положил колбасу на край стола.
Сейчас как дам в лоб!в ярости проговорил я.
Ах вот как уже заговорил?
Да примерно что так!
Ну, пожалеешь об этом!
Неплохое, вообще, начало!
Ушел он, якобы в трансе. Но колбасу забрал. Потом долго ещея из окна смотрелшатался от столба к столбу, объявления мои срывал. Вот за это спасибо ему!
Искушение
Приведя свою тетю в восторг,
Он приехал серьезным, усталым.
Он заснул головой на восток
И неправильно бредил уставом.
Утром встали к буфету, не глядя,
Удивились и тетя, и дядя:
«Что быть может страшней
Для нахимовца
Утром встать и на водку накинуться!»
Вот бы видел его командир!
Он зигзагами в лес уходил.
Он искал недомолвок, потерь.
Он устал от кратчайших путей.
Он кружил, он стоял у реки,
А на клеши с обоих боков
Синеватые лезли жуки
И враги синеватых жуков.
Да-а-а,дослушав, проговорил редактор.Не лезет ни в какие ворота! Ну ладно уж, попробуем поставить ваш стих на девяносто седьмой год,может, к тому времени вкусы изменятся?
Но сейчас же только восемьдесят четвертый!
И то это большая удача,ответил редактор.Всех новых поэтов ставим на девяносто девятый, только для вас с огромным трудом удалось выхлопотать девяносто седьмой!
Но это же... через тринадцать лет!
Ничего, они быстро пройдут!утешил редактор.
Но как же я буду жить эти годы?
Придумайте что-нибудь,сказал он.На одну поэзию трудно прожитьэто верно.
Ладно, что-нибудь придумаю,проговорил я.До свидания.
Стихотворение-то оставьте!засмеялся редактор.Ничего, не успеете оглянуться, как девяносто седьмой год подойдет!
«Ну дане успею оглянуться, как и жизнь пройдет!»подумал я.
Прямо от редактора я направился к другу Дзынеон разбирается, что к чему, все нити жизни держит в руках.
Что делать, старик?
Спокойно!сказал Дзыня.У тебя способностьв рифму говорить! Один человек из сотни, наверно, такой способностью обладаетда ты как сыр в масле будешь, буквально нарасхват! Кстатина кондитерской фабрике бывал когда-нибудь?
Нет, но охотно схожу! А что там?
Крутые дела там завариваются, старик!в упоении Дзыня заговорил.Новые люди там к власти пришли. Раньше там старики заправлялия имею в виду, в отделе печатных пряников, поэтому и надписи на них допотопные были: «Не возжелай жену ближнего», «Семеро одного не ждут»подобная рухлядь. А теперь новые люди туда пришли, нашенские ребята, хотят, естественно, новое содержание туда вдутьим такие раскованные чуваки, вроде тебя, вот как нужны!Дзыня, запереживав, сам перешел на раскованный стиль.А какой там тиражзнаешь? Другим и не снилось!
Ну, отлично!обрадовался я.Выражу себя в пряниках! Отлично! И сколько слов на прянике должно быть?
Ну ясно, что не сто!Дзыня говорит.Слова четыре, максимум пять. Словам тесно, мыслям просторно, старик!
Все!торопливо одеваться стал.Тяжелый, изматывающий труд!
Домой как на крыльях прилетел.
Все!жене говорю.Скоро деньги лопатой будем грести! Готовься!
Да я уже давно готова!жена говорит.
Четким шагом прошел я в свой кабинет, уселся. Часов, наверное, десять непрерывно сиделодно только странное двустишие сочинил:
«Дазначит, я червяк пустой, червяк с проломленной башкой!»
...Вряд ли это для пряников подходит! Какие-то непечатные получаются пряники! Вряд ли миллионам читателей пряников будет про меня интересно читать! Зря я бодрилсяявно обречено это было на провал!
Снова к Дзыне поплелся.
Ну ничего!Дзыня говорит (настоящий друг!).Первый блин комом! Другое попробуем!Вдруг вытащил из шкафа резиновые голубые бахилы на гофрированной подошве.Вот!с гордостью поставил.Это тебе!
Откуда?изумился я.
Аванс!проговорил Дзыня.От нашей обувной промышленности тебе!
И что же она хочет?я спросил.
Ничего!радостно Дзыня ответил.Не стесняют тебя! Понимаютхоть и обувщики,что настоящий художник по принуждению не может работать. Говорят: «...если хоть как-то вскользь про обувь упомянетмы уже будем считать, что не зря аванс этот выдали ему!» Гляди, что за вещь!Дзыня расстегнул молнию на бахилах и стал вынимать одну за одной, как матрешек, разную обувь: в резиновых были вставлены кожаные зимние на меху, в элегантных кожаных зимних прятались черные лакиши, в них были вставлены замшевые домашние.Понял теперь?Дзыня говорит.Можно по отдельности носить, а можно вместе всё, одно в другом,так богаче. Кажется, в поэзии тоже такой прием естьшкатулка в шкатулке?Дзыня деликатно разговор перевел с грубо-материальной темы на более изысканную.