Плотина с неба напоминала штабель картофельных ящиков в мрачном ущелье... но штабель огромный. Мы летели над морем за плотиной, оно все вытягивалось, теперь плотина все больше походила на хилую затычку в огромной бутыли, вот-вот она выскочит, и все хлынет.
И не боятся!с восхищением подумал я.
Бросив в номере сумку, я тут же вышел на площадь перед гостиницей и почти сразу оказался в столовой. Божественный, уже почти забытый запах мяса... Здравствуй, жизнь!
Наконец, сыто отдуваясь, я вышел и в одном из переулков между домами поймал мощный, упругий ветер... Мне, видно, туда.
Я вышел на берег. Да, такой силы я раньше не встречал: широкая гладь Енисея летела с невиданной скоростью. На середине реки отчаянно тарахтела моторка и, казалось, не продвигалась ни на метр. Та, дальняя, сторона была ровно отрезана скалой, достающей небо; изредка в ней, как бандерильи в круп быка, были воткнуты елочки.
На этой стороне был поселок, аккуратные белые домики. Там, за рекою, ужас и дикость. Даа где же, интересно, плотина, ради которой сюда все съехались, и, в частности, я? Все двигались деловито... но у кого-нибудь спросить: А в какую сторону тут к плотине?было бы величайшей бестактностью. Наконец я решилсяи, что приятно, четкого ответа не получил.
Там!спрошенная девушка ткнула пальцем в автобусную стоянку.
Автобус все ближе подъезжал к штабелю ящиковон закрывал не только ущелье, а и небо. То были не ящики, а деревянная опалубка, как выяснил я потом, слившись с жизнью.
Из плотины как-то нестройно, вразнобой, торчали краны, причем двигались из трех десятковтолько два. Плохо работают!решил было я, но потом сообразил: неправильно, наверное, пенять дирижеру, что не все инструменты у него играют постоянно и на полную мощь.
Небо было ровным и серым, падающие снежинки казались темными. Но снега не было видно нигдевсе поверхности были крутыми, снегу не удержаться.
Автобус мой проехал по грохочущей эстакаде вдоль выпуклого брюха плотины, съехал вбок на кривую жидкую дорогу и остановился у будки. Ребята в заляпанных робах, покореженных касках, балагуря, пошли внутрь. И я со всеми, куда бы они ни шли!
Вот это да... Снова столовая!.. Но раз так надо! Не известно еще, что ждет впереди! Тут, правда, принимались не деньги, а талоны.
Откуда такой? Держи!корявая рука протянула талончик.
Я почувствовал, как слезы умиления душат меня... Замечательные люди!
Выйдем-ка!сказал мой друг Валера, бригадир бетонщиков, лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда, тридцатилетний крепыш абсолютно хулиганского вида: железная фикса, косая челка.Сбросим давление!скомандовал он, как только мы вышли из бригадного вагончика под хмурое небо. Мы стали сбрасывать, задумчиво глядя вдаль и вниз.
Плотину сжали с обеих сторон ледовые полятолько у самого водосброса дымилась черная вода.
Ну что? Пустите в срок?и это лирическое мгновение я хитро использовал для своего репортажа.
В ответ Валера резко повернулсяк счастью, отключив струю. Благодаря способности яростно есть глазами он и создал, наверное, лучшую на стройке бригаду: даже я почувствовал дрожь.
Пустим ли?Он презрительно глядел на меня, словно я в чем-то виноват.Пустим, конечно!.. Но как?! Ачто ты понимаешь в нашем деле? Чего напишешь? А вообще,проговорил он неожиданно примирительно,если бы знал всю правду, вообще бы не написал!
Мы вернулись в тепло, в вагончик, к ребятам... и другой правды мне не надодостаточно этой.
Я жил в поселке, в гостинице квартирного типа, километрах в десяти от плотины, в одном номере с двумя пуско-наладчиками из Ленинграда. Один из них был тощий, другойтолстый. Но в общемтолком я их не разглядел... Они являлись, когда я уже спал, зажигали в кухне свет, хрипло спорили, что-то чертили на клочках... Только эти клочки оставались от них и еще стада окурковими, как опятами, была утыкана кухня.
Потом они ненадолго засыпали, надсадно кашляя, и почти сразу, как мне казалось, вскакивали.
О! В темпе давай! Матаня идет! Спички взял? Беломор? Пошли!
Матаня, дико завывая, заполняла ярким светом прожектора нашу комнату, через минуту с воем уносиласьи больше не появлялась. Ни разу я не сумел прервать блаженного оцепенения полусна, подняться хотя бы на локте и посмотреть: что же это за матаня? Электричка? Дрезина? Катер? Так это и осталось для меня загадкой.
Болтаясь по бетонным подземельям станциии уже начиная соображать, что к чему, я вдруг нарвался на своих соседей: с грохотом и ядовитой пылью они ломали отбойными молотками толстую бетонную стену диспетчерской, потом выпускали сквозь пыльную дыру связку серебристых кабелей... коммутационный железный шкаф, должный красиво соединить все кабели в себе, был отодвинут в сторону, как ненужная мебель.
Так это ж все не работает!радостно объяснил мне тощий, кивая на шкаф.Вся страна поставляет с разных концовв результате ничто ни на что ж не налазит! Без нас, пусконаладчиков, это все железо. Только мы можем гайку диаметром четыре дюйма напялить на болт диаметром восемь дюймов. Без насвсе металлолом!
В номере они появились ночьюи в вскоре их унесла матаня.
Кроме них я еще знал электрика Женю, который изобрел колесико на доске и катался по кабелю над бездной Енисея, проверяя крепления. Узнал я и бетонщика Витю, который влезал в объем, сравнимый с его собственный погребальной урной, изнутри замуровывал себяпотом его как-то вытягивали веревкой под мышки.
И вот теперь все онине сомневаюсь, что все,стояли по берегам реки (внутрь станции пустили только начальство) и ждали. Берега были забиты людьми на несколько километров от плотины. Была ночь накануне решающего дня, давно намеченного планового срока, странным образом совпадающего с днем рождения Генерального секретаря, хотя нигде это официально не афишировалось: с культом личности, слава богу, покончили!. Склоны жили. Уверен, что никакой стадион Маракана никогда не будет столь громаден и столь радостно возбужден. Включение должно было произойти около полуночичтобы наутро, на завтрак, уже подарить Генеральному новую, самую мощную ГЭС. Все ждалина ветру, в темноте, и думали, мне кажется, не о Генеральном.
И вот по склонам грянуло Ура!вверх полетели каски и матерчатые шлемы. Светящиеся буквы над станциейЗапустим в срок!вздрогнули и загорелись сновауже от собственного тока! Забыты были все обиды и ссорывсе были счастливы в этот миг!
...Что ты здесь развел?Шеф поднял свои усталые глаза от моей рукописи. (От чего это он, интересно, устал?).Для чего я тебя посылал? (Поехал бы сам). Ты должен был нащупать проблемуи о ней написать.
Отсюда, из кабинета, ему, конечно, виднее. Без проблем нельзя!
А на хрена им проблемы?в сердцах сказал я.Им лучше без проблем!
Да, понял я, забирая рукопись, никогда мне не вникнуть в иезуитские тонкости комсомольской журналистики. Проблему им подавай! А потом, глядишь, проблема та и в жизни появится. Ну нет! Через два месяца премию ЦК ВЛКСМ получил нашумевший очерк Романа Ветровачто эта плотина, оказывается, величайшее преступление тысячелетия, и тысячи молодых брошены и обмануты на тех берегах. Я вспомнил те берега... преступлением я бы это не назвал. Но вот, оказывается, как надо писать, чтобы премии получать!
Причем премию этуза разоблачениевручил тот самый ЦК ВЛКСМ, который и затевал стройку... За ними не уследишь!
Теперь, вспоминая те времена, думаю с облегчением: слава богу, что я ту премию не получил! Началась бы шумиха, суета, заездился бы по заграницам, нажрался бы спецпайков. Ведь не удержался бы? Нет, не удержался! Но бог отвел меня от этого праздника жизни. Бог хранит меня в дальней бочке и не раскупоривает по пустякам.
Вместо этого я продолжал жить как раньше: одна книга в пять лет, один опубликованный рассказ в год. Мало? Достаточно!
Ну... за аскетизм!был наш любимый тост с друзьями в то время.
И постепенно, благодаря аскетизму, поскольку всегда писал что хотел, стал известным писателем. Во всяком случае, в аудитории из ста человек всегда известен примерно десяти. И вездеот Ташкента до Нью-Йоркавсегда найдутся двое, которые знают меня наизусть. Мало? Достаточно! За своих двоих и то боюсь!