Шапко Владимир Макарович - Подсадная утка стр 5.

 Это очень смешная картинка, Паша!

«Вот это готический!  вытаращился на Колобова Пашка и косточки три вишнёвые проглотил, которые до этого катал во рту и не знал куда деть.  Ну и ну-у! Вот достался Юре папаша! Монокль бы ещё вставить, гаду, в глази фриц натуральный. Не отыскал, видать, в Германии монокля-топовыбили их там наши фрицам. И потому очки носит. А тоже: сам конопатыйи очки Как корове седло! Вот чего барахло-то немецкое сделало с человеком. Вон, вон, бумажки какие-то выкладывает на стол. Из аккуратной пачки. Мягкие. Как промокашки. На кой чёрт только они? А, губы вытирает. Понятно. Гигиена. Культурный, гад!»

Больше домой к Колобовым Пашка не ходил. Но с Юрой подружился. И крепко. Видно, Пашка чем-то всё-таки понравился Сергею Илларионовичу, и тот разрешил Юре эту дружбу. Однако когда Сергей Илларионович шёл и видел Юру во дворе или на улице в окружении «дружков», то, проходя мимо, приказывал коротко: «Юра, домой!» И Юра плёлся за ним.

Да и у Пашки сидит Юра вечеромтолько на часы и поглядывает. «Читай, Юра, читай,  скажет Пашка.  Далеко ещё до восьми»  «Восемь часов»  говорит Юра старинным часам на стене, как заклиная их. Потом поворачивается к книге. В восемь часов, и ни минутой позже, он должен быть дома. Но ведь как всегда бывает: увлечёшься чем-нибудь, вот как сейчас: книга интересная«Айвенго»,  и забудешь про всё на свете, и про папу в том числе. А на стене вдруг зашипит, затем закряхтит иБАМ-М!  как по голове,  первый удар часов.

Юра вскакивает из-за стола, поспешно заворачивает книгу в газету, прощается и бежит. А Пашка, мать и отец смотрят на часы и считают удары. И видится им в качании маятника, как выскакивает сейчас Юра во двор, бежит, опрыгивая чёрные осенние лужи, как он с топотом забегает на крыльцо, в сени, запирает дверь на четыре засова, лихорадочно нашаривая их в темноте, гремит, опрокидывает пустое ведро и влетает в комнату, спертую затхлым барахлом. Сергей Илларионович встает из-за стола, достает из кармана немецкой тужурки немецкие карманные часы, откидывается крышка часов и слышится противно-мелодичный последний ударвосемь. Ровно. Приказ выполнен. Сергей Илларионович удовлётворенно щёлкает крышкой и опускает немецкие часы в немецкую тужурку. В карман.

Обрывался в тишину последний удар часов и в комнате Калмыковых. Все трое молчали. Наконец мать тянула, мечтательно подпершись кулачком:

 Да-а вот дисциплинированный какой. Не то что наш

 Дисциплинированный!  зло шуршала раскрытая газета отца.  Да этому папаше ноги повыдергать! Ванька, не помнящий родства. Автомат чертов. И сына делает таким, мерзавец!

6

Поначалу дружба между ребятами складывалась как-то не так, с перекосами. С Пашкиной стороны, во всяком случае. Дичился Пашка Юры. Дичился его вежливости, стеснительности. Дичился и вёл себя порой подло.

Пашка привык к простым отношениям с ребятами двора: чуть что не такв драку. Подрались, а назавтра опять вместе. И все дела. А с Юрой этого и представить даже было нельзя. И смотрит на тебя как собака одинокая, да и вообще матюкнутьсяи то язык вязнет во рту, не то чтобы ещё чего. Тяжело, неудобно Пашке с Юрой сперва было.

Когда они бывали одни, Пашка всегда звал ЮруЮрой. Но стоило появиться меж них ещё комуЛяме там, Генке Махре, или вообще когда много ребят вокруг,  Пашка сразу начинал звать Юру «Приказом», кличкой, которую приляпал Юре дошлый Ляма на второй же день, как увидел его с отцом во дворе.

Ну ладно, сказал бы Пашка просто: «Приказ»  и всё. Так нет! Всё с какими-то подначками, с подковырками обидными. «Приказ, чё, опять папаша не пускает? Гы-гы» А Юра смотрит на него своими печальными глазами: почему ты так, Паша? Ведь ты не такой. Зачем?

А Пашка ёрничает, Пашка изгаляется над Юрой перед охламонами двора. Он, дикарина, стеснялся этой человеческой дружбы и продавал её ржущим мальчишкам двора со всеми потрохами. Потом, дома, один, он мычать будет, зубы сцепив, от своей подлости, в глаза не сможет смотреть Юре несколько дней, но сейчас он герой, он уличный, ему всё нипочем! Не то что этому папенькиному сыночку. «Приказ, а если папаша с нами увидитчё тогда? Гы-гы»

Юра же, несмотря на такие вот выходки Пашки, полюбил его сразу и всей душой. И звал его только Пашей. И никаким там не Пахой. И это тоже бесило Пашку. «Зови меня Пахой!»  быстро говорил он Юре, как только видел приближающихся к ним ребят. «Зачем?»  «Ну зовии всё!»  с досадой шипел Пашка. «Ладно, Паша»,  шептал Юра и глядел на подкатывающуюся ватагу, внутренне подбираясь как перед боем.

Но «Паша»  был, «Пашка» один раз промелькнул как-то неуверенно, а вот «Пахи»  Пашка так и не дождался от Юры. «Безнадёжен!»  махнул он рукой.

Юра и сам понимал, что ему ох ещё сколько тянуться до Паши, и пытался сначала даже освоить некоторые, хотя бы первые ступени уличный школы, но Паша сам почему-то мешал ему в этом. Если Ляма, например, совал дымящийся бычок к губам Юры, приговаривая: «Дёрни, дёрни, Приказ! Папаша не увидит!»  Паша почему-то говорил поспешно: «Не надо, не надо ему!»  и, видя законное недоумение Лямы, зачем-то врал про Юру: «У него у него лёгкие больные!» Все с испугом смотрели на Юру. Юра сам удивлялся и торопливо объяснял, что Паша ошибся, что он, Юра, абсолютно здоров и готов попробовать дёрнуть. Но Паша опять поспешно говорил: «Не надо, не надо, потом дёрнешь! А то заболеешь ещё». И не удерживался-таки, подковыривал: «Чё тогда папаша скажет? Гы-гы» Все смеялись, а Юра думал: отчего Паша сказал, что лёгкие больные? Почему он так?.. А Пашка и сам не знал, «почему он так», и отводил глаза.

Но мало-помалу Пашка привык к Юре, перестал его дичиться, стал относиться к нему просто и серьёзно. Пашка чувствовал в Юре какую-то обезоруживающую бесхитростность, искренность, правду. Всего этого явно не хватало самому Пашке да и остальным охламонам двора и улицы. Никогда не встречал Пашка таких ребят, как Юра.

Уличные орлы подмётки на лету рвали друг у друга. Как бы объегорить ближнего да самому в дураках не остатьсявот и задачка вся на каждый день. А Юравот он, весь как на ладони. Надуть его?.. так не получается как-то, да и совестно почему-то.

Увидел Ляма перочинный ножичек у Юры, и сразу: «Махнёмся, Приказ? Я тебе перо-рондо, ты мне ножичек?  и видя смущение Юры, которое принимает за раздумье и нерешительность, Ляма еще подкидывает наживочки:  И перо-лягушку впридачу, а? Приказ? Целых два пера за один паршивый ножичек, а?»  «Да нет, Валя,  как мог, избегал Юра напряжённых глаз плута,  мне не нужны перья. Есть они у меня. А если тебе понравился ножичек то возьми. Он мне пока не нужен. Потом отдашь как-нибудь».

И так со всеми ребятами: меняться не меняется, а отдаети всё. Ножичек? На! Марки? Пожалуйста! Кадрики? Нате! Только потом как-нибудь верните. И всё.

Нет, это если уж взял, а потом возвращать?.. У-у! Это же полное порушение всей жизни получится! Не-ет, подальше от этого чокнутого. А Паха-то, туда же: материться перестал, книжки вместе читают, потом гуляют и разговаривают вежливоумора!  подсмеивались поначалу над дружбой Пашки и Юры орлы. Но Пашка кулаком поставил пару фонарей на пару физиономийвсё прекратилось.

Но ещё больше сдружил ребят каток.

До приезда Юры Пашка и ребята двора на каток почти не ходили. Тому было несколько причин. Ну, во-первых, каток находился далекона Отрываловке, считай, за городом. Во-вторых, кто ходит на каток? На каток ходят, в основном, взрослые парни и девчата. Как на танцы. Чтоб познакомиться, значит. И делать потом разные фигли-мигли. Опять же, приходишь на каток, а у тебя на одном валенке «дутыш» подбут, а на другом«норвежка» длинная. Чего ж тут хорошего? А у Лямы, вон, и вовсе один «снегурок» кренделем из-под валенка вывернулся. Другой валенок вообще пустой. Да и не точено это всё. У всех катающихся конёчки на ботиночках, они летят мимо тебя как на крыльях, а ты потелепаешься на своих «конягах» где-нибудь в сторонке, да и уйдёшь от стыда подальше. Да и вообщебольно надо! Пусть там эти маменькины сынки да папенькины дочки воображают, кренделя выписывают! Уважающий себя уличный орел лучше разбежится как следует, бац!  крючком под задний борт грузовика,  и помчался по дороге. Только ветер засвистел в голове!