Шапко Владимир Макарович - Подсадная утка стр 6.

Всеми признанным специалистом по этой части был Генка Махра. Посмотришь на негони за что не скажешь, что это так: длинный, кишкастый, вялый. Но надевает человек отцовские краги по локоть, берёт в них добрый крючоки откуда что берётся: если Махра стоит у дороги первым номером«на выручке»  считай, что ты уже летишь с ним по дороге, уцепленный за грузовик.

За три квартала от Пашкиного двора горе-строители года два уже клали двухэтажный кирпичный дом. Перед домом, поперёк дороги, по засыпанной, но просевшей траншее водопровода, получилась глубокая выбоина. Грузовики всегда притормаживали перед ней. Здесь-то и роилась мальчишня, здесь и цеплялась она за машины.

Но Махра разве станет у выбоины? Что он, малолеток с полуметровым крючочком? У Махры крюк метра в три длиной. Проволока чуть не в палец. Загнутый конец крюкакак игла. Махра разбегался и бил крюком в боковой борт на полном ходу грузовика. Растягивая как кишку, Махру выдергивало с обочины дороги прямо к задним колесам грузовика, но Махра удержится на ногах, на то он и Махрапервый «цепляла» всей улицы! Но самое главное: он и «выручку» даст. Орлы-то понастроились вдоль всего квартала, метров через двадцать друг от друга распределились. Стоят вдоль обочины прямо в снегу, чтоб коньков не было видно, дескать, вот, просто вышли подышать свежим воздухом и полюбоваться на окружающий городской пейзаж. А сами косят на машину. А машина ближе, ближе. А сбоку машины Махра на крючке несется, правую руку уж «выручкой» вытянулприготовился. Поравнялись: «Махра, выручку!»  р-раз!  цапнулись руками, и Пашка выхватился с обочины дороги. Вдвоем несутся. «Выручку, Паха!»  Пашка р-раз!  Ляму с обочины дерганул. Ляма на одном коньке, как протезный инвалид понёсся. «Ляма, выручку!»  Толяпа прилетел, выдернутый Лямой. И помчалась связка орлов по дороге: глаза слезятся, запахи бензина, резины, грязной дороги стегают в лицо горячо ревущей опасностью. Сердце выпрыгивает изо рта от восторга!

Случались, правду сказать, и накладочки. Ну да у кого их не бывает. Летят как-то орлы по дороге, смеются, радуются, всё нормально. Вдруг бах!  на полном ходу шофёр на тормоза. Полуторка заюлила, заметалась на дороге, вся связка лбами в задний бортрассыпалась и рвать от машины. Махра зачем-то побежал прямо по «целику», по снегу. Шофер догоняет. Махра бежит, вязнет в снегу. Упал. Чёрт с ним, пусть срезает! Но шофёр не стал срезать у Генки конькишофёр начал пинать Генку ногами. Как тряпичную куклу. Под ребра, по ногам, по заду, в спину. От неожиданности, боли и страха мальчишка в штаны мочился, корчился, закрывался руками. Шофёр пинал. Потом пошёл к машине. Генка валялся будто обваленный в муке, выпотрошенный чебак. В пустых окнах строящегося дома застыли ребята. Не сговариваясь, стали шарить обломки кирпичей. Шофер схватился за затылок, шапка кувыркнулась в воздухе. Оседая у борта полуторки, он поворачивался, тянулся в ту сторону, откуда прилетел кирпич. Ребята бросились врассыпную.

Только на третий день Генка появился на улице. Был он бледен, вымученно улыбался. «Ну как, Гена?  участливо окружили его ребята.  Здорово он тебя?»  «Да ништяк, пацаны! Он, гад, лежачего. Встать мне не давал. Мне б подняться толькокончал бы подлюгу!» Генка сжал худой кулак, на глаза навернулись слёзы. Отвернулся. Пашка обнял его за плечо. «Брось, Гена! Не переживай. Он, зверюга, получил свое. Будет теперь пинаться!»

Или заявляются Махра и Паха в класс, и оба с ободранными носами.

 Вы чего, ребята?!

 Да опять зола!

 Ну-у! Где?!

 Да возле «Кировки»!  пояснял Пашка и голос возвышал, чтобы все слышали:  Так что знай, пацаны: возле «Кировки» дорога золой пересыпана!  и опускал голос в досаду:  Нам бы на тормозах проскочить золу-то. Не заметили

Ляма, сидя на парте, испуганно-удивлённо мотал круглой своей головой:

 Ты смотри, чего стали с людьми делать, а? Вот это да-а

 Да уж чего хорошего,  соглашались с ним люди,  совсем житья не стало

7

Юра не умел цепляться крючком за машину, и это обстоятельство очень его огорчало. Впрочем, вначале он вообще не умел кататься на коньках. У него их просто не было. Всё привез из Германии Сергей Илларионович, а коньки забыл. Упустил как-то из виду, может, просто на глаза не попались. Бывает. И пришлось коньки сыну покупать. После долгих, слёзных просьб того, конечно. Но вещь, по мнению Сергея Илларионовича, должна быть долговечной, следовательно, добротной, прежде всего, и поэтому всякие там ржавые «дутыши» и «снегуры», поштучно срезанные добычливыми шоферами на дорогах, но связками продаваемые на базаре (четушкалюбая пара твоя!), он покупать не стал. Он зашёл в «Культтовары», или по-местному «Культовар», тут же, на барахолке, и приобрёл новые коньки на ботинках. Размерсорок третий. Во-первых, Юре на вырост. Во-вторых, Сергей Илларионович полагал, что и сам, при случае, будет осуществлять воскресные оздоровительные вылазки на каток. И непременно с Полиной Романовной. Он будет кататьсяПолина Романовна смотреть, как он катается. Сергей Илларионович, будучи студентом, отлично катался на коньках. Эти два обстоятельства были решающими при выборе коньков. Вручая коньки Юре, Сергей Илларионович отчеканил: «Береги их! Конькобежный спортэто отличный спорт, Юра!»

Когда Юра, вихляясь и ломая ноги, впервые вышел на улицу в этих здоровенных ботинищах и коньках, Валька Ляма хлопнул себя по ляжкам и заорал: «Пацаны, зырь! Приказ в двух «дугласах» вышел! Сейчас в небо улетит! Дугласы, пацаны!» А Юрекакой там в небо, ему бы на земле-то устоять в этих «дугласах», подаренных папой. Ноги Юрины то буквой «О» закруглятся, то в букву «Х» выгнутся. Ну ладно, это русские буквы. А руки-то вообще иероглифами китайскими по воздуху пишут. А тут ещё р-раз!  ноги Юрины расписались вверху по-японски, и Юра на дороге сидит, очень удивляется: отчего так получилось?

Пашка бросил чистить снег у ворот, со смехом подбежал, протянул черенок деревянной лопаты: «Держись, Юра!» Юра ухватился за черенок, и потихонечку, не торопясь, Пашка повёл его по дороге. А Юра потяпкает конькамии едет, потяпкаети едет. Хоть и верхом на букве «О», но едет. Опять же «Х» когдатак того пуще. Красота! «Вот так-то лучше!»  смеялся Пашка.

Каждую зиму городской каток растекался и замерзал по стадиону на окраине городка. Каток не имел ни чёткого размера, ни чётких границ. А если посмотреть на него с другой окраины, с восточной, с гор, то походил он на распластанного осьминога с бездонным жутким глазом, ползущего от городка прочь, в бескрайнюю белую степь. Ещё в первый год войны окрестные жители по ночам растащили забор, скамейки поотпинывали пимами, посширкали пилами столбы и столбики. Чудом уцелела высоченная входная аркадва выстреленных в небо дощатых колодца. Колодцы эти схватились вверху аркой, как два друга не сильно трезвые. На самой арке прибиты были из колотого штакетника замшелые буквы: А Д И О «Это «адио» что, спортивное общество такое?»  поинтересовался Юра, когда в первый раз пришёл на каток с Пашкой, Лямой и Махрой. «Ду-у-ура!  в полверсты растянул слово Ляма, но пояснение всё же дал:  Стадион!.. «Адио», тоже мне» Ворот при входе нетлишнее. Двери на колодцах тоже потеряны безвозвратно. По ночам в эти колодцы чёртом забирался степной ветер, повизгивал и жутко выл, как в порожнем элеваторе. Днём тут не страшноднём это «кассы». Ребята заглянули внутрь: о, тут тоже, оказывается, лед. Только желтый. Но кроме прочих всех дел тут можно задрать голову и высмотреть в конце дырявого колодца, как снежинку бледную, далёкую звёздочку. И это посреди ясного дня. Или высунуться из низенького кассового оконца наружу и хитро сказать: «Махра, ку-ку!»  и тут же получить снежок в лицо и дикий совершенно хохот Махры.

По вечерам с арки, из старого, военных лет, громкоговорителя, как из усохшей глотки, сахариново пело:

Утомлённое со-олнце нежно с морем проща-алось

А по тёмному льду степной пронизывающий ветер гонял из конца в конец позёмку да с пяток красноносых, упорных конькобежцев, закутанных, замотанных шарфами. Высоко на столбе одиноко моталась лампочка под железной тарелкойсловно толстощёкий цирковой китаец на трапеции раскачивал широкие светящиеся штанины туда-сюда: по льду, по сугробам, возле арки А конькобежцы словно гонялись за этими «штанами», путались в них и в безнадежности уныривали в темноту.