Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Гребнёва тащил через протоку как куль. Рука Гребнёва сдавливала Пашке шею. Пашка крутил головой. От рукава телогрейки противно воняло калиной.
Убери руку! завырывался Пашка, став на середине протоки. Гребнёв пуще вцепился. Р-руку!!
Уберу, у-уберу!
Пашка встряхнул куль, побрёл дальше.
Как и рассчитывал Пашка, как и прошлой весной было, узкая коса длинно тянулась в Лопатино озеро, будто противоположный берег достать пыталась. Но вперёд косы туда Иртыш толкался и словно отодвигал берег тот дальше и дальше, размывая всякую разницу между озером и собой. Летом тут бывала довольно широкая, заросшая густым кустарником перемычка. А сейчас тут Иртыш распоряжается. Вон он как тащит по правую руку от косы. Зато по левуюв само озеро, будто набегавшись от половодья, отдохновенно расселись-расслабились кусты. Тут тишь, гладь да божья благодать!
Не дойдя метров пятидесяти до оконечности косы, до обмыска, Пашка стал. Огляделся. Позади, неподалёку, стожок оставилибудет где переночевать. А здесь, где стоят, и скрадок ставить самый раз: кустарник кругом и плёс мелкий напротивподсадную легко будет с прикола пустить, да и уток стреляных достанешь. А утка-то так валом и валит на эту косу, точно и не коса это, а компасная стрелка. Точно всё рассчитал Пашка.
Пашка сбросил вещмешок на землю.\
Поздно вечером, поужинав сваренным тощим жёстким селезнем, сбитым Пашкой уже в сумерки, охотники сидели возле костра. Говорить им было не о чем. Гребнёв поминутно курил и, оловянно плавя глаза в костре, бурлил, видимо, котелком, где и в чём допустил он просчёт. Пашка, когда молчание уже взводилось над головой дубиной, вставал, брал топорик и шёл на обмысок за дровами. У обмыска долго стоял, смотрел на несущуюся холодную черноту Иртыша. И начинало казаться ему, что это сама ночь чёрно навалилась на землю и шуршит, царапает, всхлипывает и несётся, тащит землю куда-то вниз. Пашка с испугом отстранялся от затягивающей черноты и смотрел через неё, через Иртыш, где вдали на берегу успокоенно тявкала огоньками маленькая деревенька Пашка вздыхал, нашаривал какую-нибудь корягу, тюкал по ней, потом тащился к костру.
От воды послышались шлепки весел, поскрип одной уключины и, прошипев дном, к берегу пристала чья-то лодка. Загремела цепь. К костру медведем вывалил бакенщик Зырянов. Поздоровавшись, присел и сунул к костру свои ручищиточно пару добрых лещей коптить наладился. Глаза его озабоченно бегали. Пашка, зная характер Зырянова, ждал.
Паш, ты это пустую лодку случаем не видел? спросил, наконец, Зырянов. Может, в Лопатино занесло?
Да нет, не видно было. А что случилось-то?
Да понимаешь, какое дело, мать его в каталку! оживился Зырянов. Поплыли давеча, днем ещё, близнята мои, ну Петька и Манька, на Красноталый. Немного погодя слышу оттудовапищат. С острова-то. Руками машут, прыгают. Что за чёрт! Поплыл. А они, чертята, лодку упустили! Покамест тальник-то резали, лодку-то и сняло! Вода-то, сам видишь, как прибывает Вот теперь и плаваю туда-сюда. Лодка-то казённая, мать её в каталку! Всё побросал. Не знай, засветила Маруся бакана, не знайнет?..
Засветила, дядя Коля, засветила! Чего, впервой ей, что ли? успокоил его Пашка.
Зырянов вздохнул и будто только сейчас заметил у костра Гребнёва. Воскликнул удивленно:
А это чё за хмырь с тобой?
Как отраву выплюнул фамилию Пашка. Стал поправлять палкой в костре.
Скажи на милость ГребнёвЗырянов с наивным любопытством физически очень сильного человека разглядывал Гребнёва. Как тлю какую-то диковинную. Гребнёв передёрнулся, отвернулся. Ну да ладно! поставил точку Зырянов, поднялся: Спасибо, Паша, на добром слове! Дальше поплыву Да-а! А Иван-то где? Неужто на открытие не пошёл?!
Да как не пошёл! забывшись, воскликнул Пашка. В Кабаково он, в Кабаково!
Чего ж не заходите с отцом-то? Ушицей всегда угощу. Заходите
Спасибо, дядя Коля! Обязательно зайдём!
Зырянов попрощался и как провалился в темноту. А чуть погодя зашлёпал по ней вёслами. А вслед улыбался Пашка, и виделись теперь ему в пятящейся черноте маленькие Петька и Манька, радостными, захлебывающимися колокольчиками обзванивающие своего отца, когда тотсам будто большой, густой колокол, обвешенный веслами и фонарями, шествует по берегу к лодкам, на ходу добродушно поругиваясь, однако заранее зная, что никуда не деться ему от колокольчиков своих ненаглядных и возьмёт-таки он их, чертенят, с собой к «баканам». Так и катились они по галечнику целой звонной колокольней, и в речном звонном солнце прыгал вокруг них, словно дергал за верёвки, рыжий звонный пёс
Чего же ты п-про отца н-наврал? ворвался и смял всё напряжённо-тихий голос Гребнёва.
Пашка взял топорик и ушёл на обмысок.
Гребнёв храпел, чавкал, поскуливал во сне, и Пашка долго не мог уснуть. Прелое сено кололось, крошась, лезло за шиворот. Пашка ворочался, зло пихал Гребнёватот затихал на минуту и с новой силой храпел и булькал.
Повернувшись на другой бок, Пашка стал смотреть на далёкую деревеньку. Огоньки затихали, засыпали по одному, и вместе с ними Пашкины глаза начали слипаться. Но тут же, словно падая в глубокую яму, Пашка выкарабкался наверх, жадно рванул воздуху и сказал странно и внятно: «Бедный Юра» и уснул.
18
Прошлым летом Пашка и Юра пошли раз на барахолку к Пашкиному тёзкедяде Паше-инвалидуза крючками-заглотышами на чебаков. С ребятами увязался Женька Пикушкинтощенький и радостный, как паучок.
Дядя Пашка сидел на месте, в углу барахолки, на земле, но был сильно пьян.
Дядя Паша, заглотыши есть?
Дядя Паша поднял свое купоросовое лицо, долго, не узнавая, смотрел на троящегося Пашку, чихнул, как бы сметая с глаз дьявольское наваждение, и с облегчением опрокинулся на спину. И не он будто, а его деревяга-нога захрапела в небо. Да-а, сегодня дядя Паша не рыбак. Нет, не рыбак.
Ребята порылись в ржавых болтах, железках, гайках, рассыпанных на мешковине, и отошли.
День был будничный, и толкучка вялая. Двумя недлинными рядами стояли обжаренные в солнце тётки, сплошь обвешанные одеждой. Они будто ждали неведомо каких пловцов, которые пока где-то плавали, но вот-вот должны были появиться и, дрожа от холода, радостно одеться во всю эту одежду. Но «пловцов» нет и нет, и тёткам скучно и муторно стоять.
Ребята зашли в бревенчатый магазинчик «Культтовар». Весь «культтовар» внутрибудто срочно накиданные баррикады: ящики до потолка, мешки, тюки, бочки какие-то, кровати, раскладушкик прилавку не подойдёшь. В этом же доме, в забегаловке, «повторяли мужики». Боксерами разгуливали они по забегаловке с пышными пивными кружками на пальцах, высматривая себе местечко, где вдарить, значит, по мозгам. Возле ворчливой буфетчицымужиков тьма, но очерединикакой. Потому что все «повторяют». А когда повторяешьбез очереди, значит, тебе. Святое делокогда повторяешь!.. Ребята испытательно постояли в этой пивной жизни, как в каком-то веселящем, шкодном газу, и благополучно вышли на воздух, на солнце.
А мороженое, наверное, лучше? Верно, Паша? тончайше намекнул Женька.
Пашка рассмеялся.
Юр, ты как?..
Правильно! Всё равно не купили крючков.
Грязновато-белая мороженщица, завидев подходящих к её тележке ребят, завыкрикивала вверх и вбок:
Фруктовое рубль на па-алочке! Сливочное три рубля в фо-ормочке! Фруктовое рубль на па-алочке-е! Сливочное три рубля
Пашка остановил её и спросил у ребят, какое брать Женька тут же предложил фруктовое. А? Как раз три выйдет? И на палочках?.. И заширкал ладошкамисам весь как на палочках.
Юр, ты?..
Как вы, ребята
Тогда берём одно в форме, решил Пашка. И питательно, и вкусно. А эти, на палочках, одна вода красненькая, замороженная. Пашка протянул мороженщице зелёную трешку: Побольше, побольше кладите, тётя! Видите, нас трое
Форма-то чего тебе, резиновая? смеялась мороженщица, замазывая мороженое в формочку. Но положила с большим походом и, прихлопнув мороженое ещё одной вафлей, выдавила порцию Пашке. Ребята отошли в сторонку.
Давай, Юра. Пашка протянул мороженое Юре.
А почему я?..
Давай, давай! Я второй, Женька третий.