Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Выбирал картошку Пашка долго, добросовестно. Под насторожёнными глазами продавцов он мял, тёр, давил картошку, колупал, нюхал зачем-то её. Наконец выбрал и взял полведра в сетку. Крупная тётка, упрятавшая под себя целый мешок картошки, как фокусник платочки, вытягивала из своего бурого кулака замусоленные бумажкисдачу Пашке.
Пашка пошёл к мучному базарчику. Через дорогу находился он, под длинным, прокопчённым солнцем навесом. Будто крышу одну повесили в воздухе, а дом подвести под неё забыли. Мука там бывала редко, но корму «для птисы», как говорили чалдоны, навалом. Мешки стояли по всему базарчику. Сам кормосот, гнилые семечки, колотый горох, камешки, земля, пыльв общем, «что нам не гоже, то вам дороже».
Пашка подходил к мешкам, черпал железной чашкой и нарочно сыпал «корм» над мешком высокопылища! серый флаг на ветерке полощется.
Проходи, проходи, байстрюк! лузгая семечки, вяло отпугивали его краснощекие кержачки.
А чего сор со двора смелии продаете? огрызался Пашка.
Спиной к тому ряду, где он шёл, стоял ещё один ряд мешков, и в нём возле какой-то девчонки-подростка всё время роился народ. «Муку продает», догадался Пашка. Он продолжал рыться в мешках, но глаза его почему-то всё время вскидывались на эту девчонку. Несмотря на теплую погоду, та была в здоровенной задрипанной телогрейке с засученными рукавами, в длинной, мешком, юбке, взрослые кирзачи на ногах, а на голове толстый, в клетку, платок. Пашка присел к очередному мешку, сунул в него руку да так и застыл
Ну чё расселся?! заорала на него кержачка.
Да это же!.. Это же!.. Пашка боком, боком пошёл вдоль ряда, не сводя глаз с девчонки Она! Старушонка! Гребнёва! Мукой торгует! Неужто ворованной?.. Да какой же ещё! Вот тебе и святоша-а!
Натыкаясь на мешки, Пашка продрался полукругом к концу рядасбоку уставился на старушонку. Точно! Она! Под крестьянку, под колхозницу, гадина, работает! Ишь вырядилась. И где только рванье такое откопали? Вот тебе и Склянки. Вот это да-а!
К старухе всё время подходили покупатели, брали-перетирали пальцами муку, но старуха зло отталкивала их руки, будто мух отгоняла, и ровняла, ровняла муку, словно следы свои заметала Вот так набожная! Вот так святоша!
Пашке показалось, что на другом конце базарчика промелькнула тётя Лиза Тётя Ли-иза? Да какая она, гадина, тётя Лиза? Змея! Змейка бигудинная! Вот кто она! Ну ясно: эти гады оба здесьне старуха же этот мешище притащила Пашка заметался среди мешков, выскочил из базарчика и ударился домой. И про корм для голубей забыл.
На другой день Гребнёв, увидев Пашку во дворе, подозвал и спросил, почему тот не приходил вчера. Вечером
Некогда было! Пашка ухватил в кулак заострённый конец штакетины, зло уставился на свои сапоги. К экзаменам надо
Зря-я не приходил, Гребнёв будто не замечал Пашкиной злобы. А я как раз вчера новый па-атронташ взял. В кульмаге Айда, п-посмотришь? кивнул он на свой дом.
И Пашка пошёл.
Так ведь человека-то хлебом не корми, а дай поучить кого! Почти два месяца токовал Пашка глупым тетеревом у Гребнёвых. И оглох, и ослеп! Ну как же, всю жизнь его учили, зато теперь учит он! И распустил хвост, и токует! А там его слушают, там ему внемлют И ведь узнал всё! Своими шарами увидел! Нетснова попёрся!
Однако когда через полчаса «учитель» вывалился на крыльцофизиономия его была зелёной. Точно не пирогами его накормили на сей раз, а по меньшей мере неудобно даже говоритьчем!
И теперь, чем ближе подходил день открытия охоты, тем мрачнее и беспокойней становился Пашка. Гребнёв всё время подступался к нему насчёт отца: пойдет ли тот с ними на открытие или нет? Пашка, отбиваясь, врал как мог. А если и вправду заикнуться отцу о совместной охоте с Гребнёвым?.. До колик хохотал Пашка от дикой этой мысли. Да, вот бы номер был! Но смех этот Пашкин, как говорится, был сквозь слёзы.
В эти дни Пашка перестал ходить в школу, болтался по городу с сумкой, набитой учебниками, заходил в магазины, торчал у кинотеатра, сидел на берегу Грязного, незряче уставясь на затопленный, словно тоже погружённый в тяжёлые мутные мысли остров.
Вечерами, возвращаясь домой, раскидывал для блезиру в кухне на столе учебники и сидел, отвернувшись к чёрному, загустевающему сумерками окну. Отец с матерью переглядывались, но молчали.
Наконец в пятницу вечером Пашка кинул себе круглую, «спасительную» мысль, мол, сводит он Гребнёва один раз, покажет, где и что, и будь здоров, не кашляй! сам, один охоться! И Пашка немного успокоился, повеселел даже чуть, с отцом заговорил, с матерью, но кошки на душе скребли, не переставали. Эх, хоть бы Юра пришел
Но Юра к Пашке давно уже не ходил.
17
Отец с резким скрипом раскидывал ставни и словно тяжёлые ржаные снопы швырял через подоконник, рассыпая их на крашеный пол, вот это солнца!
Эй! Сонные тетери! Вставайте!
Ну сроду ни свет ни заряи пугает! тёрла глаза вскочившая мать, раскачиваясь в длинной мятой рубахе. Пашку смело с топчанаи он уже на крыльце, улыбается навстречу отцу. А тот бодро шагает по залитому солнцем двору, будто и не с ночной человек, а такс приятной прогулочки возвращается.
Пашка, а? подходя, кивнул на небо. Погодка-то? Как раз на открытие! И, вытирая ноги о тряпку, спросил: Ну, как решил? Едешь со мной?..
Пашка сразу сник.
Ну-ну. Смотри. Дело хозяйское. Отец нахмурился и обошёл Пашку так, будто коснуться даже его не хотел.
Постоял поникше Пашка. В кухню вернулся. Топтался, искал галоши. Надел на босу ногу. Поплелся в уборную в углу двора.
Паром-самолёт уцепился стометровым тросом за почти зализанный течением островок на середине Иртыша. Семнадцать карбасов, точно семнадцать скуластых казахов в островерхих шляпках, растянулись в цепочку, перекинули по своим плечам тяжеленный трос и только команды ждут. Паромщик крутнул штурвал, понтоны носами вяло поползли в реку. Иртыш поднажал течением от берега, «казахи» подхватили, и паром полетел к противоположному берегу.
А над ледовым холодом раздетой реки, над обмирающе мчащимся паромом валом шла птица. Всё небо, будто натянутое, пело. Залпы чирков как ударялись о паром, россыпью, со свистом рикошетили, снова сбивались в залпы за паромом. Повыше чирков шла кряква, свиязь, крохали, гусиные стаи. Инстинкт словно вытягивал их за длинные шеи на север, на север, на север! А ещё вышежуравли. Они будто попали на какую-то широкую приливную волну, и волна эта сама тащит их вперёд, а им только и остается, что балансировать своими длинными крыльями да испуганно-радостно вскрикивать.
Гребнёв, косясь то на небо, то на других охотников, торчащих ружьями по всему парому, задёргал Пашку за рукав:
А чего никто н-не стреляет?
Пашка задумчиво стоял, облокотясь на перила. Оторвал взгляд от яростной, освободившейся воды, внимательно посмотрел на вздрюченного Гребнёва.
А зачем?
Как, как за-ачем? Утки, у-утки ведь!
Ну ударишь, ну упадёт в Иртыш, а дальше?..
Гребнёв как на столб налетел, но не сдавался:
Просто так. У-утки ведь, у-утки
Пашка отвернулся, плюнул за борт.
Сначала охотники шли вдоль Иртыша, вниз по течению, но разлив всё дальше и дальше теснил их от реки. А пройдя километра два, Пашка вообще перестал понимать, где Иртыш, где протока его или просто озеро. И всё это движется, течёт неизвестно куда, хороводы водит по пойме, и всё это надо обходить, искать переправу, брод. А тут уперлись в протокуни туда, ни сюда, хоть назад поворачивай!
Пашка посмотрел на Гребнёва, на ноги его. Гребнёв беспокойно заперебирал жёниными сапожками. На мшистой серой травке. На самом Пашке сапоги отцовские, резиновые, по пах. Ещё днем, собираясь на охоту, отец молча швырнул эти сапоги Пашке. Он примерно знал, куда тот поведёт Гребнёва. Опустив голову, Пашка взял сапоги. Отец и Пашка не разговаривали. С испугом вскидывала на них глаза мать. Потом отцу просигналила с улицы полуторка, и он, вскинув на плечо вещмешок и ружьё, молча вышел
П-па-аш, а? Чего теперь? испуганно заоглядывался по разливу Гребнёв.
Пашка поставил на землю ящичек с подсадной, скинул вещмешок, прислонил к нему ружьё. Долго искал какую-нибудь палку подлиннее. Потом полез искать брод.