На помощь Лукашину поспешил Федор Капитонович:
Постыдились бы серость свою показывать. Товарищ с фронта Без отчета разве сымают?
А-а-а, ты Харитона защищать?
Ему что, девки домасердце не болит
Федор Капитонович поморщился, развел руками:
Ну и народ, совсем образ потерял
Дальше собрание пошло как воз под гору. На сцену вихрем взлетела раскрасневшаяся Настя Гаврилина:
Я бы вот что сказала Я бы в председатели Анфису Петровну Она людей на дела поднимать умеет. Помните, как с навозом вышло? В общем, я и мы, комсомольцы, за Анфису Петровну!
Несколько секунд зал молчалдо того неожиданным было это предложение.
Лукашин первый пришел в себя:
Товарищи, горячку в таком деле пороть нельзя. Надо все взвесить, с райкомом посоветоваться.
Его поддержал Федор Капитонович:
Разревелись! Порядков не знаете. Когда это без ризолюции
Черт-те в твоей ризолюции! Она по немцу не стреляет!
Анфису Анфису Петровну!
Из глубины зала донеслись возня, шум, рокочущий уговаривающий басок Марфы:
Чего ерепенишься? Народ просит.
Уважь, уважь, Анфисьюшка! Не убудет тебя поддержали женские голоса.
Трофим Лобанов сердито тряхнул головой, сплюнул:
Бабу в председатели Штаны не найдутся?
Может, твои, Трофимушко? поддела его Варвара.
Ты не больно ощетинился Трофим. У Трохи три штыка на фронте!
Хохот, перебранка, выкрики:
Выходи, выходи, Анфисьюшка! Покажись
Лукашин, нервно кусая губы, всматривался, вслушивался в гудящий, взбудораженный зал, потом махнул на все рукой. Какого лешего? Пускай делают как знают. В конце концов кто тут власть? Кто хозяева? Неужто сами себе зла хотят? И почему это, спорил он с невидимым противником, почему это он, приезжий человек, прав, а весь народ ошибается?..
Но когда он увидел сбоку от себя Анфисуее буквально силой вытолкали на сцену, сердце его опять упало. Ну, кажется, наломали дров!.. На нее было жалко взглянуть. Она была не то что растеряна, а как-то вся перепугана, пришиблена; бледное лицо в красных пятнах
Но, странно, растерянность и робость Анфисы пришлись собранию по нраву. Это чувствовалось и в тех ласковых и любопытных взглядах, которыми рассматривали ее притихшие женщины (словно не видали раньше), и в тех приглушенных словах, которыми обменивались в зале:
Разалелась, как девка на смотринах.
Ничего, ничего, пущай
Прошло, наверно, минуты две, пока Анфиса немного овладела собой:
Я не знаю, женки вы с ума посходили. Какой из меня председатель? Три зимы в школу ходила
Ничего, Харитон больно востер.
Я и говорить-то не умею
Вот и ладнонам Харитоновых речей на десять лет хватит.
Берись, берись, Анфисьюшка все Харитона хуже не будешь
А что робеешьстыда нету. Знаешь, на какое дело идешь
Да ты присядь, Петровна, ноженьки-то не казенны. Сколько с утра выходили.
К красному столу, ко свету! подхватили голоса.
Лукашин поискал глазами на сцене стул.
Харитон давно сидит! вдруг взвизгнула, давясь от смеха, какая-то бойкая бабенка.
Вер-р-но-о-о! Хватит, посидел.
Лихачев до хруста стиснул зубы, выпрямился:
Понятно Советская власть не нравится?..
Ты с ума сошел! Лукашин рванул его за полу ватника. Как с народом говоришь?
Лихачев круто повернулся:
Я-то говорю как надо. А вот ты в чью дудку? С тобой еще потолкуют! Народ разлагаешь!.. разъяренно зашептал он.
Ты?.. Ты угрожать? Да знаешь, что с такими командирами на фронте делали?
Внизу шум, крики:
Не чуем!
Громче!
Лихачев медленно сошел со сцены и, прямой, не сгибая головы, весь в скрипящих ремнях, двинулся к выходу. В мертвой тишине, отдаваясь под сводами, угрожающе прозвучали его шаги.
Грохнули двери, скрипнули половицы в коридоре.
Вздох облегчения прошел по залу.
После голосования быстро и споро начали решать неотложные дела. Федор Капитонович, выказывая давнишнюю административную сноровку, умело ставил вопрос за вопросом.
Постановили: пахоту начать выборочно, не ожидая, когда обсохнет весь массив, в поле выезжать не позже четырех утра.
Затем одна пожилая колхозница несмело предложила:
Какая мука в кладовой колхознойраздать бы в счет трудодней, все веселей
Приняли и это предложение.
Лукашин слушал невнимательно, нервничал. Он чувствовал шумное, напряженное дыхание сидевшей рядом с ним Анфисы, и прежние сомнения подымались в его душе. Как посмотрят в райкоме? Ни с кем не согласовалпришел, наломал дров! Положим, этого кавалериста давно пора гнать, да разве так подбирают кадры?..
Не поворачивая головы, он скосил глаз в сторону Анфисы. Прищуренные глаза уперлись в стол, щека полыхает румянцем. Но когда он увидел тонкую, в упрямом изгибе шею и над ней тяжелый, туго закрученный узел черных волос, он вздохнул легче. Ему припомнилась первая встреча с этой женщиной во дворе правления колхоза
Потом обсуждался вопрос о кузнице. На сцену, не торопясь, с чувством собственного достоинства, вышел Николаша Семьинузкоплечий золотушный парень, в хромовых, до блеска начищенных сапогах, при галстуке.
В Пекашине его больше звали «специалист по тонкой работе». Починить замок, приделать какую-нибудь дужку к ведру, выковать из напильника ножикэто он еще кое-как мог, а вот там, где надо было орудовать кувалдой, Николаша только руками разводил: «Черная работане моя специальность».
Впрочем, в колхозе его любили. Как-никак свой кузнецв других колхозах и таких нет, да и хоть по видимости, а все-таки мужчина.
Николаша с важностью, какую давало ему сознание собственной незаменимости, начал так:
Как я специалист по тонкой работе, то махать молотом мне несподручно. Прошу выделить в мое распоряжение физическую силу.
Это какую такую силу тебе, Николай? не без ехидства полюбопытствовала Варвара.
Ежели так, по-нашему сказать, то это такая, какая будет махать молотом по моим указаниям. Иначебаба здоровая.
По залу прошелестел легкий смешок. Лукашин тожепервый разот души рассмеялся.
Так бы и говорил
Марфу Репишную! Кто же здоровше Марфы?
Да я всю кузню разнесу!.. вздыбилась Марфа.
Но, как ни упиралась она, порешили: работать Марфе в кузнице.
После этого вопросы и предложения посыпались со всех сторон. Однако было уже поздно, лампа из-за недостатка керосина чадила, потрескивая фитилем, и Федор Капитонович, напутствуя: «Словом-то из пушек не стреляют Работать надо» закрыл собрание.
Глава седьмая
Старинные, с облепленным циферблатом ходики, висевшие в общей комнате, показывали половину четвертого. Светало.
Анфиса медленно подошла к председательскому столу и, не раздеваясь, присела на табуретку. С чего начать?.. За что приняться?.. Ей смутно припоминались какие-то главные звенья, о которых после собрания говорил Лукашин. Дома, ни на секунду не сомкнув глаз, она всю ночь продумала об этих самых звеньях. И выходиловсе, чего ни коснись, главные звенья. И хлеба нет, и корм на исходе, и людей нет Бывало, об эту пору сев кончали, а ныне весна шла тяжелая, холоднаяхуже всякой осени.
Ох, горе горькое вздохнула она и тупо посмотрела перед собой. На самой середине стола возвышалась большая грязная, с выщербленными краями тарелка, доверху заваленная окурками.
Нет уж, хватит, Харитон Иванович! вдруг ожесточилась Анфиса.
Она схватила лихачевскую пепельницу и швырнула ее в печку. Потом, все еще рассерженная, оглядела контору. Пол затоптан, засандален, будто век не мыт, у дверей в углу мусор прикрыт обтрепавшимся веником. А на стенах что делается! И табачников-то поискать сейчас, а газеты со стены лоскутьями выдранывсе на те же проклятущие сосульки.
Она широко распахнула двери, открыла форточку. Свежий, холодный сквозняк рванулся в комнату. Потом скинула с себя ватник, подоткнула подол, закатала рукава кофты и, отыскав на кухне ведра, сходила за водой к колодцу.
Час спустя, отирая пот с лица, она окинула глазом свежевымытый пол и, как-то сразу повеселев, сказала: