Варвара засмеялась и, махнув красным подолом, скрылась за пригорком.
Ну и ну улыбаясь, покачал головой Лукашин. Затем он еще раз посмотрел на одинокую фигуру, все так же неподвижно стоявшую на горе, и пошел к мосткам.
Во дворе правления он увидел мужчину и женщину.
Они стояли на открытом крыльце и, судя по всему, о чем-то крупно спорили.
Не стращай, не поеду! выкрикнула женщина. Сама не поеду и людям не велю.
Ты что? Приказы не выполнять? наседал на нее мужчина в кубанке с красным перекрестьем поверху. Весну военную встречаешь?
Здравствуйте, товарищи.
Мужчина и женщина разом обернулись.
А, фронт приветливо разулыбил свое рябое лицо мужчина и, сойдя с крыльца, протянул Лукашину руку. Домой? На побывку? В какую деревню? Минина! резко обернулся он к женщине: Выделить лошадь! Немедленно! Понятно?
Темные глаза женщины сузились:
Нету у меня лошади! Заняты И она, злая, сердито раздувая ноздри, сбежала с крыльца.
Видал, какой черт! Да, брат, кто с немцами, а я с бабьем воюю. Ну мы это дело обтяпаем. Лошадь будет.
Лукашин, задетый за живое неласковым приемом женщины, проводил ее взглядом до угла. Она шла размашистой, мужской походкой.
«С характером», подумал он.
Лошадь мне не надо. Я к вам из райкома.
Час спустя Лихачев, весь красный, выскочил из бухгалтерской в общую комнату.
Ну, как международная обстановка? полюбопытствовал Митенька Малышня, растапливавший печку.
Лихачев грохнул дверью.
Глава шестая
План Лукашина, когда он отправлялся в «Новый путь», был самый обыкновенный: вечером в тот же день собрать колхозников, рассказать о положении на фронте, а затем уже, после этой духовной зарядки, влезать в колхозные дела. Но головотяпское распоряжение Лихачева, о котором узнал он от колхозниц в поле, опрокинуло все его первоначальные намерения. Надо было, как говорится, сразу брать быка за рога.
Два дня Лукашин знакомился с колхозными делами: разговаривал с людьми, обошел скотные дворы и конюшни, побывал в кузнице. Творилось черт знает что! Сеялки не ремонтированы, плуги, как на слом, свалены в кучу под открытым небом у кузницыржавые, с прошлогодней землей на лемехах. С кормами и того хуже: прохлопали, не вывезли до распутицы с дальних речек. И все это в колхозе, о котором в райисполкоме с уверенностью говорят как о добротном середняке, не внушающем опасений за исход посевной. А председатель? Слова доброго о нем никто не сказал.
«Ну погоди у меня, с бешенством думал Лукашин, я тебе мозги вправлю!»
В нетопленом клубебывшей церкви с темными высокими сводамихолодно и мрачно. Единственная лампешка с выщербленным стеклом освещает лишь сцену. В глубине все еще хлопают двери, скрипят скамейки под рассаживающимися людьми. Шум, приглушенный кашель, пар от дыхания.
Все староверки прикатили, замечает Лихачев, наклоняясь к Лукашину. А бывало, в этот самый храм божий на аркане не затащишь.
Федор Капитонович, непременный член президиума каждого собрания, налил в стакан воды, услужливо поставил перед Лукашиным.
Наконец Лихачев объявил:
Доклад об международной обстановке, какая имеется на сегодняшний день, будет говорить товарищ Лукашин, бывший фронтовик, а ныне уполномоченный райкома ВКП(б). Только у меня тихо. Понятно? строго добавил он, садясь.
Лукашин встал, скинул с плеч шинель.
Шум сразу пошел на убыль. В тусклых отсветах у сцены мелькнули знакомые лица: улыбающаяся Варвара в ярком, цветастом платке, игриво покачивающая ногой в новой калошке, Трофим Лобанов, Настя А дальшесплошная тьма, прорезаемая множеством сухих блестящих глаз, скрестившихся на нем. Эти глаза ощупывали, вопрошали его, ждали. И он знал, чего они ждут, чего хотят от него. Но чем взбодрить, окрылить их измученные, исстрадавшиеся души? Нету сейчас в жизни ничего, кроме бед и напастей.
Но по мере того как перед мысленным взором Лукашина начал вставать осажденный Ленинград, громадная, вся в зареве пожарищ страна, голос его окреп, накалился.
Фронт сейчас через каждое сердце проходит, товарищи! Линия фронта сейчас у станка рабочего, на каждом колхозном поле. А как же иначе? Недодашь пуд хлебанедоест рабочий, а недоест рабочийзначит, меньше танков и самолетов. Лукашин весь подался вперед, взметнул руку. Кому выгода? Гитлеру от этого выгода!
Мертвая тишина стояла в зале.
А у вас что в «Новом пути»? круто поставил вопрос Лукашин. Хлеб прошлогодний сгноили под снегом? Так говорю?
Так приглушенно ответили из темноты.
А нынешнюю весну как встречаете? Посевной клин сокращать надумали? Это ваша помощь фронту?
Вы с председателя спрашивайте! прозвучал несмелый выкрик.
Вот, вот! на лету подхватил Лукашин и резко повернулся к Лихачеву: Партия вам, товарищ Лихачев, ответственный участок поручила. А вы черт знает что устраиваете! Втаптывать в грязь зернода это же преступление!
Верно!.. Правильно!.. взметнулись голоса.
Дайте слово сказать! в первом ряду поднялась какая-то женщина.
Жена, жена, помолчи, удерживал ее бритый, с длинным лицом старик.
Отстань! Ты всю жизнь молчишьчто вымолчал? Еще Мудрым прозываешься.
В ответ ей горохом рассыпался смех.
Над чем это? недоумевая спросил Лукашин, подсаживаясь к Федору Капитоновичу.
Баловство наше Софрон Игнатьевич до сорока лет холостяком жил, а тут взял да женился на молодой. Ну Мудрым и окрестили.
Крой, Дарка, не бойся!
И не боюсь, бабы! разошлась Дарья. У меня два сына на войне, да чтобы я боялась Старшой-то, Алексей, в каждом письме спрашивает: как да что в колхозе, дорогие родители? А у нас хоть издохни на полевсе без толку. Как зачал ты, Харитон Иванович, подпруги подтягиватьдак чуру не знаешь. Бригадиров по номерам кличешь, а мы лошадей по имени зовем. А нашего брата, бабу, и вовсе за человека не считаешь А где это слыхано, чтобы в мокреть пахать? Или мы до тебя не жили? Весь век соху из рук не выпускаем и с голоду не помирали. Ты об этом подумал?
Слышишь? бросил Лихачеву Лукашин. Он был очень доволен, что так вот сразу удалось вызвать на деловой разговор колхозниц.
Лихачев вскинул голову, рывком встал:
Вы что, против партии? Тыл подрывать?
Невообразимый шум поднялся в клубе:
Ты нас партией не стращай!
Мы сами партия!
Она, партия-то, так велит разговаривать с народом?
Верно как в другом Сэсэрэ живем
Дура нету другого Сэсэрэ
Тише вы, очумели! возвысил голос Федор Капитонович. Глотку давно не драли.
Не хотим тише!
Громче, бабы!
Это они в темноте наживаются, горло дерут зашептал, оправдываясь, Лихачев на ухо Лукашину. А на свету ни одна не пикнет.
Лукашин встал:
Базар, товарищи, нечего устраивать. Надо по-деловому, с пользой критиковать.
А мы без критикитак скажем
Чего Харитона укрываете? раскатисто бухнула из глубины зала Марфа Репишная.
Женщины будто этого и ждалиповскакали с мест, завопили:
Не хотим Лихачева!
Будет, натерпелись!
Нам бы председателем-то с орденком который! звонко выкрикнула Варвара и, мечтательно скосив горячий глаз на грудь Лукашина, подмигнула ему, как старому знакомому.
В лампе металось пламя, гул перекатывался под сводами старой церкви. Лукашин, вглядываясь в разъяренных, размахивающих руками женщин, струхнул. Нет, он этого не хотел. Райком его на это не уполномочивал. Он вспомнил слова заврайзо: «Анархии в колхозе много. Лихачев немного подтянул, но еще недостаточно. Помогите. Старый, опытный кадр. Номенклатура райкома» И тут в один миг представились Лукашину все непоправимые последствия его непродуманной, через край хлестнувшей критики: срыв сева, невыполнение плана
Он схватил пробку от графина, яростно застучал по столу:
Товарищи, товарищи! Сейчас не время менять председателя. Вот сев кончимставьте тогда вопрос. Кто же это в бою командира меняет?
Последние слова его потонули в новых выкриках:
Он к тем порам нас по миру пустит!
Некем командовать будет!