Но страна имела аллергию на красный цвет. Он ассоциировался с коммунизмом, или с совком, как стали именовать своё прошлое бывшие коммунисты и комсомольцы. Красный диплом никого не волновал. Наука напоминала старуху с выпавшими зубами, которая не хотела и не могла грызть гранит знаний. Ей по зубам был только размякший мякиш западных грантов, которые щедро выделялись на исследования разнообразных дискриминаций. Особенно бойко торговалась женская дискриминация. Катьку эта материя не волновала. Она не любила тексты, где слов больше, чем цифр.
Катя снова усеяла дом бумажками, торчащими из всех щелей. Но теперь на них были написаны английские слова. В школе она, конечно, проходила английский, но именно проходила, в основном мимо. Почему-то её организм отзывался на английский язык безудержными приступами сонливости, её буквально вырубало на этих занятиях. Она научилась спать с открытыми глазами, чтобы посвежевшей и отдохнувшей встретить урок математики.
Теперь она навёрстывала упущенное. С чудовищным акцентом Катька впихивала в себя чужую музыку слов, которая казалась ей нескончаемой какофонией. Утром Стасик давился манной кашей, а Катя английскими словами. У обоих было сильное желание плотно закрыть рот и зажать его для верности ладошками. Стасик так и делал и даже уползал под стол. Но Катя доставала его, объясняла, что «тэйбл» не место для хорошего «боя» и что кроме «хочу» есть слово «надо». Правда, между этими словамицелая пропасть. «Хочу» подразумевает «я хочу». А «надо»? Кому надо? Мне надо? Им надо? Никому не надо?
Катя много думала об этом. Эмиграция была ей поперёк души, но оставаться здесьсовсем безнадёжный вариант. В институте математики, куда Катя отнесла свой красный диплом, половину площадей отдали в аренду коммерсантам. Интегралы и дифференциальные уравнения были зажаты между коробками обуви и рулонами обоев. Коммерция наступала, захватывая новые этажи и подвалы, а наука съёживалась, не смея огрызнуться на такое наглое вторжение. И действительно, людям нужны обувь и обои. Это же товарное изобилие, рынок, мечта бывшего советского человека. А кому нужна математика?
Казалось, что только Кате. Её коллеги или переквалифицировались в коммерсанты, или уехали из страны, или остались в институте дожидаться пенсии как избавления от безделья. Стоя на развилке из этих трёх дорог, Катя выбрала дорогу на Запад и поэтому вталкивала в себя английский язык. Стасик подрастал, зная, что с утра надо выпить милк, а в праздник будет кейк. И однажды, разбив вазочку, он посоветовал маме «би хэппи», то есть быть счастливой без вазы. Катя посчитала, что с таким багажом они вполне готовы к дальним странствиям.
На ловца и зверь бежит. Известный научный фонд объявил конкурс на стажировку в Америке, для чего надо пройти собеседование на английском языке. Катя пришла по указанному адресу и удивилась контингенту. В основном пришли девушки из педагогического института, с факультета иностранных языков. Они бегло щебетали на английском, словно разминаясь перед стартом. Катя поинтересовалась у одной бойкой особы с ярко рыжими волосами:
Как вам удалось совместить язык и математику? Ну, разобраться со всем этим сразу, как бы одновременно, то есть параллельно? От волнения Катя плохо говорила даже по-русски.
Окей, я поняла ваш вопрос, снисходительно успокоила рыжая. Математику можно и подтянуть, а правильный английский язык требует времени и самодисциплины. Произношение, лексика, грамматика Опять же классический британский и американский имеют свои нюансы. Да что там говорить! Там только времён сколько! А в математике только четыре знака: плюс, минус, умножить и разделить. Так что математикадело наживное. Не тупее паровоза! с вызовом подытожила она.
Возразить было нечего. Действительно, в сравнении с паровозом рыжая явно выигрывала в части обучаемости. Катя почувствовала себя какой-то недоделанной, почти убогой. Её самообучение английскому на пару со Стасиком приравнивало её даже не к паровозу, а к самому дальнему прицепному вагону. Надо уходить! На глазах выступили слёзы беспомощности и капитуляции.
Но тут дверь открылась и назвали её фамилию, приглашая на собеседование. Перед Катей было две двери. Одна вела на лестницу, а дальше на улицу, на свободу, где можно поплакать вволю, потом запить горе сладким чаем, обняться со Стасиком и Юлькой, полежать в горячей ванне и продолжить жить как прежде. А другая дверь звала её к позорному столбу, где ей предстоит понимать окружающих через слово, собирать в панике корявые ответы и мечтать об окончании этой экзекуции. Ноги рвались на свободу. Сердце было с ними солидарно, потому что оно ушло в пятки. Но Катю звали, произнесли её фамилию, а она трусливая, но послушная. В ней жил инстинкт отличницы, противиться которому она не могла. «Не успела убежать!»расстроилась Катя и вошла в комнату, где проходило собеседование.
Там сидели загорелые, спортивного вида мужчины и женщины с одинаковыми доброжелательными улыбками, растянутыми поверх белых зубов. Катя едва, очень приблизительно понимала, о чём её спрашивают. Она мечтала лишь об одномуйти домой, размочить свой позор в горячей ванне, заесть его чем-нибудь сладким. Из тумана английских слов вылетало, кажется, «какова цель», «ваша мотивация», «приоритетный интерес». Впрочем, Катя ни в чём не была уверена. Она отвечала почти наобум, примерно поймав смысл. Или не поймав. Молчать ведь ещё хуже, хотя хуже некуда. Только бы скорее уйти!
На очередной вопрос Катя ответила мощным и протяжным вздохом. Он вырвался сам собой и почему-то вызвал хохот пожилого господина, тогда как остальные тактично сделали вид, что ничего не заметили, что всё окей. А этот господин встал, подошёл к Кате и протянул ей блокнот. Там было написано такое понятное, что Катя прослезилась. Нет, не родная кириллица, а греческие омеги, иксы и игреки, перемежаемые всего-то четырьмя знаками: плюс, минус, умножить и разделить. Но какое богатство возможностей скрывали эти четыре действия. Катя схватила протянутый господином карандаш и стала рвать ряды цифр и букв, как голодная собака рвёт кусок мяса. Господин молча тыкал куда-то пальцем, прося пояснений. Катя молча дописывала ещё какие-то значки, переспрашивая «Йес?» Он отвечал «Йес», и они молча шли дальше. Всё дальше и дальше.
Пока не дошли до Вашингтона. Там располагалась группа, к которой Кате предложили присоединиться на время стажировки. Руководил группой математиков этот самый пожилой господин. Он оказался научным светилом, и его мнение в ходе отбора было решающим. Господин Питер Шварц имел немецкие корни и сам в своё время изрядно помучился с английским языком. Может, поэтому он протянул руку помощи Кате?
Когда Катя думала о том, что ей повезло, что это фарт, она представляла себе фарт с глазами и ушами Питера Шварца.
Юлька тяжело переживала отъезд подруги. Поводов для грусти нашлось сразу несколько. Их маленькая семья распалась, а это всегда больно, ведь привычка жить с кем-то вместе называется счастьем. Кроме того, Юля не вполне понимала, что будет с квартирой. Оставят ли её здесь? Или нужно освобождать жилплощадь и снимать что-то новое? Это дорого и хлопотно, что неприятно. Возвращение к родителям не рассматривалось как вариант.
Наконец, нервировал сам факт того, что Катька едет в Америку. На дворе таяли последние годы лихих девяностых, уезжать из страны стало модно. Тем более в Америку, страну, подарившую миру джинсы и войны за демократию. Но быть моднойпрерогатива Юли, Катя в этой роли смотрелась самозванкой, что немного выводило Юлю из себя.
Юля вполне допускала, что Катька умная. Но разве это повод уезжать из страны? А родина? Впервые в ней пробудился патриотический дух, который, как пар, просился на выход.
Катька, но ведь там всё чужое? Как вы со Стасиком там жить будете?
Нормально будем, Юль, в рамках стипендии. У меня стажировка всего на полгода, как-нибудь справимся.
Скажи, если предложат остаться, ты останешься? Нет, ну честно, останешься?
Возможно. Но это маловероятно, там своих желающих полно.
А если Стасик начнёт по-английски говорить лучше, чем по-русски? Ты об этом подумала?
Ну и что?
Как что? Языкэто вторая душа человека.
Второй души не бывает, твёрдо сказала Катя.