Ну я ж объяснял вамв ту сторону головой мне душно!
Не имеет значения,произнесла она.У меня на этаже все должны спать головой в одну сторону!
Дежурная с достоинством удалилась, и через минуту снова раздался стук. Я с досадой распахнул дверь. За дверью в тонком пеньюаре салатного цвета стояла очаровательная рыжая соседка, на которую я давно уже пялил косенькие свои глаза.
В электричестве что-нибудь понимаете?улыбаясь, спросила она меня.
Разумеется,ответил я.А что?
Да вот, кипятильничек сломался,соседка протянула мне никелированную спиральку с ручкой.Чаю хотела попить, и не получается.
Ясно,сказал я.
Мы поглядели друг на друга.
Когда можно зайти?улыбаясь, спросила она.
Можно через десять минут. Можно через пять.
Ясно,она твердо выдержала мой взгляд.
Как только дверь за нею закрылась, я, ликуя, подпрыгнул, коснулся рукой потолка.
За секунду я починил кипятильник, проводок был просто оборван,она даже не пыталась этого скрыть!
Я поставил на подоконник стакан, подстелив газету, опустил в холодную водопроводную воду кипятильничек. Демонстрируя мощь техники, вода сразу же почти забурлила. Дрожа, я сидел в кресле. Раздался стук. Я впустил соседку. Она обняла меня, и я вздрогнул, почувствовав низом живота колючую треугольную щекотку.
Потом я вдруг заметил, что на стене почему-то сгущаются наши тени. Я обернулся и увидел на подоконнике костер. В центре пламени лежал кипятильничек, расколовший стакан и вывалившийся на газету.
Я поглядел на это пламя, потом на соседку,и выбрал то пламя, что было ближе.
Утром дежурная по-новой зашла ко мнепоглядеть, в ту ли сторону я сплю головой.
Та-ак!оглядев номер, сказала она.С вас шестьсот девяносто шесть рублей двадцать копеек!
Шесть рублей я дам,потупившись, сказала соседка.
Потом я поглядел на несгоревшие каким-то чудом часы: полдень! Вот тут я испугался! Все рухнуло! Опоздал на жесточайшие, изматывающие тренировки, назначенные на восемь... Теперь, кроме презрения, мне нечего ждать от моих друзей!
Лехи в его комнате, конечно, уже не было. Я помчался в гостиницу к Дзыне. Его в номере не было, но дверь почему-то была открыта. Я вышел на горячий балкон, чтобы посмотреть на подъемник, и увидел прямо под собой, у нагретой солнцем стены потрясающую картину: Дзыня и Леха играли в пинг-понг, лениво перестукиваясь треснувшим шариком. Тут же, на теннисном столе, стояли открытые бутылки с пивом, на газетках лежала вобла и замечательный местный сыр чанах.
Куда же ты пропал?закричали друзья, увидев меня.Давай сюда!
«Вот это хорошо!»радостно думал я, сбегая по лестнице.
III. Как я женился
...Я был тогда откомандирован в лабораторию Министерства путей сообщения. Лаборатория размещалась в двухэтажном белом доме с балкончиком. Дом стоял прямо среди путей.
В зале первого этажа, сохранившем еще сладковатый запах дыма, помещались наши приборы. На втором этаже была мастерская художника. Каждое утро, часов в девять, когда солнце как раз попадало в наш зал, сверху раздавался скрип костылей и спускался, улыбаясь, художник Костя. Ноги у него отнялись после полиомиелита, еще в детстве. Раньше он работал в артели, выпускающей разные вокзальные сувенирызначки, брелочки для ключей, но неожиданно у него обнаружились свои идеии теперь он был художник, у него была мастерская, и по его образцам артель уже выпускала ширпотреб.
Костя, улыбаясь, смотрел на нашу работу, потом, переставляя костыли, проходил в туалет, потом, побледневший после умывания, снова поднимался наверх, и вскоре раздавался стук или скрипКостя ваял очередной свой шедевр.
Помню, однажды надо было отвезти в ремонт тяжелый прибор, и мы попросили у Кости его тележку, переделанную из дрезины.
Как он обрадовался!
Вот черти!радостно говорил.Знают, что у меня есть транспорт! Пользуются, что у меня транспорт есть!говорил он уже другому, сияя...
Мы вынесли его тележку, установили на ржавые рельсы. Я стоял сзади, придерживая прибор. Трещал моторчик. Светило вечернее солнце. Мы медленно ехали среди желтых одуванчиков...
Иногда ночью я проносился в тяжелом быстром поезде мимо этого дома. Дом был темный, мертвый. Под крышей горела лампа, но все вокруг было безжизненно.
Я привинчивал к столику свою аппаратуру для измерения вибраций, включал магнитофон,шумы и вибрации записывались, чтобы после, в лаборатории, их проанализировать. Подносил к губам микрофон, говорилголосом, охрипшим после молчания: «Третье купе, вагон типа 1770 рижского завода, год выпуска 67-й... Шумы у нижней полки... Запись».
И, поднеся магнитофон к нижней полке, минуту держал его там и, если уставал, неслышно приседал на другую полку.
«Конец!говорил я.Внимание. То же купе. Шумы у верхней полки... Запись».
Приподнявшись, я поднимал микрофон к верхней полке, застыв, стоял неподвижно, смотрел на колебания стрелки, иногдас удивлением.
Я любил работать в темноте, глядя лишь на светящиеся шкалы приборов. Это было прекрасноне спать одному во всем поезде, идущем через темноту, говорить самому с собой, потом выйти ненадолго в пустой коридорвесь вагон мой, потом вернуться, с тихим скрипом задвинуть дверь.
Иногда я брал с собой Костю: в купе без пассажиров шум и вибрации были чуть другими.
Вот черт какой!довольный, говорил Костя, собираясь.Пользуется, что у меня время есть!
...Однажды я привинтил аппаратуру и пошел в коридор за Костей. С ним стоял какой-то тип, видно забредший из вагона-ресторана. Глаза его и рот составляли мокрый блестящий круг. Оказавшись в пустом темном вагоне, он несколько ошалел от неожиданности, но все же старался говорить громко, показывая, что этот лунный свет и тишина на него не действуют.
Костя, пора!позвал я.
Он вошел в купе, задвинул дверь.
Вот черт какой!взволнованно заговорил Костя.Присталты, говорит, не падай духом, учись... еще, может, человеком станешь... Вот черт какой!говорил он, тяжело дыша.
Ну все, тихо,сказал я.Включаю.
На столик наехал свет, рябой от стекол.
Как-то, вернувшись из поездки, на пустынной улице я вдруг услышал женский крик:
Поймайте его! Пожалуйста, поймайте!
Обернувшись, я увидел бегущую прекрасную девушку, но, кроме меня, никого на улице не было.
Я поглядел вниз и увидел зверька, похожего на крысу.
Быстро нагнувшись, я схватил его двумя пальцами за бока.
Она подбежала ко мне, грудь ее высоко вздымалась.
Ой, спасибо!виновато улыбаясь, сказала она.
Зверек мне не понравился (наглая рожа!), девушкада.
Ну давайте уж,сказал я,помогу вам его донести.
Я посадил его в шапку, было холодно.
По дороге она расстроенно говорила, что очень его любит (совсем еще школьница, юннатка!), но приходится отдавать его бабушкезанятий в институте так много, возвращаешься иногда совсем ночью...
Хомячок отчаянно рвался, порвал на мне: два пальто драповых, перелицованных, три костюма шевиотовых, шесть пар белья... Потом еще пытался отвалитьв моей шапке! Потом надулся.
Наконец появился дом, где жила ее бабушка. Стукнув дверью, девушка скрылась в высокой парадной.
Я долго стоял в каком-то оцепенении, глядя вверх.
Голове без шапки было холодно.
Дом был весь еще темный, и вдруг высоко в окне у закопченной стены зажглась лампочка, мне показалось, что я слышал щелчок.
...Потом мы очутились вдруг в винном дегустационном подвале «Нектар»деревянном, горячем, освещенном пламенем... Кроме всего прочего, здесь оказалось «Чинзано», а я всегда отличался большим чинзанолюбием.
Но ведущая дегустацию, волевая женщина с высокой прической, сумела создать крайне суровую обстановку, все время подчеркивая, что дегустацияэто не забава.
Если хотите развлекаться, идите в цирк!то и дело гордо говорила она.
Лариса сидела рядом, стройно помещаясь на маленьком высоком сиденье, испуганно выполняя все инструкции. И только когда мы поднимались по крутой деревянной лесенке и я сзади тихонько подпер Ларису в плечи, она вдруг выгнулась и быстро потерлась головой об мои руки.
Я остановился. Озноб прошиб нас обоих.