Они въехали в пустой парк, покатились по аллее. Во льду были видны вмерзшие листья, ярко-зеленая трава. Сходя с дороги, он разбивал каблуком лед над пустотой,открывались теплые, парные объемы с мокрой спутанной травой.
Город кончался, начинались дачи.
Ну что ж,вздохнув, сказала жена.Будем жить скромно, ни в чем себе не отказывая.
А ты чего,спросил Виноградов,эти чулки напялила? Других у тебя нет?
А мне другие нельзя. У меня ноги тонкия. Тон-кия!важно повторила она...
Все равнонадень!
Ну ладно,вдруг сказала она,теперь я буду тебя слушаться...
По дороге рядом с ними шел человек с красным баллончиком в руке... Потом они выехали на перекресток и увидели, что по всем дорогам идут люди с красными баллончиками, стекаясь к домику за железно-сетчатым забором...
Потом они со светлыми, ясными лицами скользили по ледяному склону, держа колясочку...
Лю-юдк! Смеется!
РАССКАЗ О ПОЛЬЗЕ МОЛОКА
то лето я жил в одной крымской деревне, которая, собственно, уже перестала быть деревней, после того как в ней поставили стеклянный куб столовой, на берегу моря натянули на изогнутые трубы тяжелую полосатую парусину и подвесили слово «Павильон», и пыльный автобус два раза в день стал выгружать приезжих, которые сразу же начинали ходить между нагретых деревянных столов базара, греметь подносами в столовой, валяться у воды на плоских горячих камнях.
Я жил один, спокойной жизнью без всяких событийспал, купался, в два часа обедал, в семь пил густой оранжевый сок у стеклянной будки, а в девять, когда уже темнело, подходил к мраморным столикам павильона и выпивал молока из бумажного пакета. То было большое удовольствиеидти два часа, гуляя, через теплый вечерний воздух, подойти к белым столикам, взять вощеную пирамидку, оторвать стиснутыми зубами плотный, скользкий угол и пить холодное молоко, чувствуя его струйку до самого желудка, потом оторваться, перевести дух, побултыхатьеще много!и снова пить.
Каждый раз во время этой процедуры я встречал одного человекаогромного, тяжелого, лет не больше тридцати, но уже лысо-седого, в синих, потертых до желтизны, джинсах, в замечательной рубашке «плейбой» с воротничком на пуговках. Слегка сдавленный с боков череп, шальные, чуть навыкате глаза, быстрая кривая усмешка... из всего этого, каждый раз неожиданно, получалось то, что называют иногда «отрицательным обаянием».
В один из дней, когда после дождя было холодно и сзади на голые ноги летела каплями грязь, я проходил мимо столиков в неурочное время и вдруг увидел егоон уже стоял там, отрывая у пакета верхушку.
Что ж такое?сказал он мне, усмехнувшись.Уже я загудел. Сорвался сегодня раньше обычного.
От павильона мы пошли в столовую. В очереди он стоял, переминаясь, надуваясь, с тоской смотрел на спины впередивидно, очень уж он не любил стоять в очередях, привык, чтобы все его желания выполнялись сразу.
Наконец мы взяли подносы, измазав о них руки чем-то синим, поставили тарелки с первым и уже на край, косо, тарелки со вторым. Маленькими шажками, чуть присев, мы поднесли подносы к столику, расставили тарелки, поставили в блюдечке хлеб. Потом он ушел и вернулся, зажав под мышкой бутылку лимонада, а в пальцах он удерживал три тонких стакана, стряхивая с них капли.
...Конечно, я его вспомнил!
Как он, поправляя тяжелой, негнущейся перчаткой шлем-скорлупу, круто проехал за воротами и с треском (треском досок) прижал какого-то игрока к борту...
Потом мы сидели на шершавом гранитном парапете.
Да ну!говорил Юра (не в смысле удивления, а в смысле отказа).
Ну, что там у тебя вышло-то, в команде?
А-а-а!
Может, все-таки попробовать, пошустрить?
Да ну! Если по всем недостаткам своим начать бить, можно и некоторые достоинства порушить. Они ведь связаны как-никак...
Было уже темно, от пограничной вышки тянулся мутный, голубой, словно дымящийся луч прожектора, то быстро проходя по морю, то вдруг нереально ярко освещая набережную. Людиих там оказалось очень многощурились, отмахивались, и луч, резко отвернув, упирался в высокий каменный мысстоль обжитой и знакомый днем, сейчас вырванный из темноты, он казался далеким, пустым и страшным...
Чтобы улететь, мы всю ночь просидели в кожаных потрескавшихся креслах аэровокзала. Огромный зал, гулкие, чуть опережающие друг друга голоса репродукторов.
Пока мы ждали, Юра много всего порассказал.
...До этого я еще в Ниде былчистая коса, песок, в общем, нормально. Рядом жил один, якобы художник, картины у неговсе заседания: столы, стулья. За эту, говорит, для Дома культуры, колоссальную «капусту» получаюдесять тысяч, а за эту воттридцать.
Однажды мы с одним шабашником местным выпили крепко и с ведерком малярным, кистью к тому художнику пришли глубокой ночью.
Слышь,говорю,у тебя в картине потолок не надо побелить? Нам вот с товарищем как раз деньги нужны.
Он:
Хе-хе-хе... понимаю, максимализм молодости!
Якобы не обиделся...
...Помню, играли мы в Стокгольме, вышел однажды свободный вечерок, собрался я на прогулку, бумажные деньги выстирал, на веревке просушил, медные кирпичом начистил до блеска, пошел. Приходим в их ресторан, с переводчицей.
Ну,говорю,что желаете съесть?
Я,говорит,есть не буду. Съем, пожалуй, салатик по-королевски.
Заказываю. Она холодно переводит. Официант почему-то вздрогнул. Но ничего.
Прошло секунд пять, и вдругвспыхнули люстры, музыка заиграла, и стали нести тот салат. Целая толпа, с ведрами на головах. Потом длинный строй, с тачками.
«Что ж такое?»думаю...
А-а-а,говорю,давай! Угощаю!
Много чего было в том салатегрибы, ананасы, стружка металлическая. Костры горели. Какие-то люди ходили. Змеи ползали. Птицы летали. Правда, прилагался сачок.
В общем, салаткак жизнь. Еле мы сквозь него продрались... Изорвался весь, устал. И денежки все там ухнул. Крепко она меня выставила.
Но сыграли нормально. Я в заключительной игре, может, даже где-то блеснул. Один наш спортначальник буквально так завис на мне и висит. Хотел сначала в губы ахнуть, да я увернулся, так он в щеку впился, чуть глаз не высосал.
Ну,говорит,Юрий Есеич, за такую победу будет тебе квартира!
Я еще подумалзабудет. Ан нет! Буквально в день приезда вызывает менявот, говорят, карта-трехверстка нашего микрорайона, ткни только пальцемгде хочешь иметь квартиру, сразу получишь. Я так прищурился, ткнул и вообще в карту не попал, промахнулся!
«А-а-а,думаю,ничего!..»
Приплелся домой. Утром встаютакая хмурая погода, сырая. Выхожу на кухнюсоседка нечесаная, молчит. Такая вдруг тоска меня взяла.
«Что ж такое,думаю,ведь чемпион мира как-никак!»
Побродил по коридору, обвязавшись оренбургской шалью.
«Что ж такое,думаю,и не позвонит никто. Все думаютну, куда уж там! Небось занят. А я вовсе и не занятвот ведь какое дело!»
Вдругзвонок. Иду по коридору и думаю: «Как говорить-то теперь? Понятно, я зазнаваться не собираюсь. Таким же простым собираюсь быть, как раньше. Но не проще! А в том и беда, что теперь каждый, с кем я до смерти не напьюсь, скажет: о, вознесся! А я, может, просто не имею желания!»
Но, оказалось, все в порядке. Тоже чемпион мира звонит. Встретились мы с ним, по сто граммов мороженого рванулив общем, отдохнули неплохо...
Из всех тех историй, рассказанных Юрой, я только понял, что привык он жить широко, без оглядки. Может, оно и неплохо, а то слишком уж часто мы оглядываемся... Про все думаем: «А может, нельзя», подавляем даже те свои желания, которые спокойно можно было бы исполнить.
В общем, слушал я его с некоторой завистью, про все его успехи и неудачи,я бы хотел иметь все эти успехи и неудачи сам.
...Но все это было как сквозь сон. Я находился тогда в странном состоянии: с одной стороны, острое, пронзительное восприятие всего, с другойкакое-то оцепенение.
Потом помню глубокую ночь, и я, закинув головуломит шею,некоторое время из-под тяжелых век наблюдаю, как к продолговатому, прозрачному воздушному шарику, похожему на обсосанный леденец, прилипший к высокому потолку, снизу на длинной нитке кто-то терпеливо подводит второй шарик, со спичкой, воткнутой в перевязанное сморщенное отверстие, пытаясь этой спичкой зацепить улетевший шарик и снизить.