Куда это собрался?спрашивает Володя.
В парикмахерскую,говорю,думаю постричься...
Помолчали, минуты две.
...и побриться.
Ну, давай.
И снова я уехал в Москву, опять надолго.
...Каждое утроодно и то же. Вдруг, еще во сне,быстрое соскакивание, сбрасывание ног на пол, выстрелзвон распрямившейся пружины в диване, долгое, неподвижное, недоуменное разглядывание стрелок. Первые движенияшлепанье губ, шуршанье, шарканье домашних туфель. Этот ватный и какой-то шальной момент после снасамое неприятное за весь день...
В желтоватой ванной, освещенной тусклой лампочкой, с некоторым отвращением разглядываю свое лицозагорелое, но сейчас, после умывания холодной водой, побледневшее, серое.
Да-а. С красотой что-то странное творится. Кривя губы, застегиваю воротничок тугой рубахи. Теперь уже с самого утра встаю в жутком напрягезлым, тяжелым... Ну, хватит! Пора браться за дело. Выхожу из ванной, сажусь прямо на холодный пол, ставлю на колени коричневый телефон и, поглядывая на лежащую рядом книжку, резко, отрывисто щелкая, набираю цифры, придерживая другой рукой легкий, почти пустой пластмассовый корпус...
И вот иду по широкому, светло-серому, с белыми точками, с темными растеками воды асфальту и злюсь из-за того, что уже с утра опять думаю о ней. Одно время она совсем было исчезла, нырнула и вдруг появилась откуда-то опять.
«Знаешь, я хожу в совершенно невменяемом состоянии...»
«Ничего,думаю я,ходил я в невменяемом, теперь пусть она походит в невменяемом!»
«Хватит!думаю я уже в полном отчаянии.Говорят, необходимость прокладывает дорогу среди случайностей. Вот пусть и проложит!»
Хватит всяких лирицких излияний! Нашла коса на камень, где каменьэто я.
«Ничего,думал я в те дни,найду себе девушку получше!»
Хлебнул я горя с этим тезисом! В мои годы, с моим выдающимся служебным положением болтаться по улицам!
Девушка, девушка, не скажете, который час?
Семенишь рядом с ней, что-то такое бойко излагаешь, оживленно, она хихикает, кокетничает и вдруг случайно поймет твой взглядтакой усталый, серьезный, даже немножко злой. Сразу заторопится:
Извините, извините, я не могу!
Фу!
Или, надев темные очки, чтобы скрыть морщины под глазами, начесав височки, как семнадцатилетний «попс», старательно исполнять «казачок» и, как только он кончится, сразу падать в темном углу площадки, подползать под скамейку, нащупывать губами сосок кислородной подушки, спрятанной за оградой, в крапиве, открывать кранчик и долго, тяжело, с наслаждением дышать.
Или даже сидел за праздничным столом, над тарелочкой со скользкими грибами, а думал все равно о ней.
«Так,усмехался я,с восьми до девятивоспоминания о любимой».
И тут же морщился, как от ожога.
Потом сидел, покачиваясь, и, как молитву, бормотал одну и ту же, непонятную на первый взгляд, фразу: «Отзовись хотя бы в форме грибов!»
Моя отрешенность сразу бросалась в глаза, успеха мне, естественно, не приносила, и спал я после таких вечеринок обычно на тоненьком коврике под дверью, как какой-нибудь кабысдох.
Переночевав так несколько раз и поглядев на себя в зеркало, я решил: «Хватит с меня этой веселой, легкомысленной жизни, уж слишком тяжело она мне дается!»
Боже мой,бормочу я,какой я дурак! Мне обломилась такая прекрасная вещь, как любовь, а я ее закопал, а теперь что-то мечусь, выдумываю, ищу, когда у меня есть любовь!
Мое настроение резко улучшается, наступает совершенно лихорадочная веселость.
Неужели мы, умные люди, не можем взять из ситуации все хорошеелюбимые наслаждения, любимые страданияи не брать ничего неприятного, невкусного? Нам обломилась такая прекрасная вещь, как любовь, а мы делаем из нее муку! Не надо ничего подавлять! Ребята, это же ценно!
Я прихожу на Центральный телеграфбольшой мраморный зал, дрожащий голубой свет из трубок над покрытыми стеклом столами. В окошко мне дают липкий конверт, пушистую, с родинкой, бумагу. Надо все написать, объяснитьэто же так просто!
Но вдруг у меня появляется нехорошая усмешка. Почему, интересно, мы так обожаем с огромным трудом звонить и писать любимым из других городов, совершенно не любя это делать в родном городе? Неужели мы все так любим преграды?
Ну, задавил в себе все, а зачем? Кто-нибудь от этого выиграл?
Потом я просто сидел, измученный, отупевший, подперев кулаками лицо, растянув щеки и глаза.
Она появлялась в свой обед, и мы шли в ближайший садик. Не блестящий садик, конечно, но все лучше того, в котором все мы окажемся через какое-то время. В садике функционировал клуб «Здоровье», и по газонам, вытянув лица к солнцу, закрыв глаза, стояли толстые люди в одних плавках. Некоторые из членов клуба медленно плыли в пруду. Во всем садике мытолько двое одетых. Блестит вода, блестят стекла, все блеститничего не видно. Мы щуримся, болит кожа лба.
На асфальте, под ногамикакие-то вздувшиеся бугры, шишки, покачивающие нас.
Вот,как всегда усмехаясь, как бы не о том, сикось-накось говорю я,покойники пытаются вылезти, но асфальт не пускает, держит... О, глядиодин все же вырвался, ушел!
Она идет рядом, думая о своем.
М-м-м?улыбаясь, не разжимая губ, вдруг вопросительно поворачивается она ко мне. Загорелое лицо, светлые глаза.
...И как она смеяласьтихо, прислонившись к стене, прикрыв глаза рукой. Потом поворачивается обессиленноглаза блестят, счастливо вздыхает.
И ещемы едем в такси, уже не помню куда, но уже почему-то грустно. Она вдруг поднимается с моего плеча.
О, вот здесь моя мама работает. Шестая объединенная поликлиника. Такая объединенная-объединенная,тихо усмехнувшись, добавляет она,О!вдруг грустно оживляется.Вчера была я в парикмахерской, там была одна такая счастливая дурочка: «Знаете, мой муж так меня ревнуетдаже заставляет прическу делать, которая мне не идет!» Посмотрелидействительно, не идет...
Так ты приедешь?добиваюсь я.Ты вообще-то ездить любишь?
Она долго не отвечает, смотрит.
Я, вообще-то, тебя люблю,вдруг быстро произносит она...
Какой дурак!..
На краю садика был ларь, где мы в обед пили рислинг. Потом все закачалось, свидания стали нервными, быстрыми. Ушла любовь, и резко упал план продуктового ларя.
Темнеет...
Кара какая-нибудь меня подвезет, автокара?тревожно озираясь, говорит продавщица...
«Навсегда»,привычно убеждаю я себя. Почему, собственно, навсегда? Слишком старое, страшное, а главное, ненужное слово!
Не по-мужски? А, ну и пусть не по-мужски!
И вообще, несмотря на все прощания, я недавно снова к ней приезжал!
Выскочил из поезда холодным утром, бежал по бесконечным подземным кафелям, надеясь перехватить ее на пересадке, не успевал. Вбегал в переговорный пункт, все удивлялись моей одеждевсе давно уже в пальто и плащах. Ставил монетку вертикально, попадал в щель...
Приве-ет!ласково говорила она.Ты что, приехал?
Выходи,почему-то грубо говорил я,увидишь: приехал я или нет...
В садике перед этим прошел короткий дождь, намочив только верхний слой пыли, и этот слой прилипал к подошвам, и оставались сухие, светлые следы на темной, мокрой аллее.
И снова я нес какую-то ерунду! Вообще, это очень на меня похожеприехать за семьсот километров и говорить так, небрежно, словно между прочим пришел из соседнего дома! И ей уже, наверно, начинает казаться, что приехать из другого города ничего не стоит.
«Кто, интересно, мне оплатит эти поездки?»думал я, нервно усмехаясь.
Спокойно,говорил я,нас нет! Ведь мы же расстались, навсегда?
Ага,улыбалась она,навсегда.
Потом... Мы сидим в каком-то дворе, на самой низкой скамейке в миредоска, положенная на кирпичи, и пьем какое-то горько-соленое вино.
А я тебя забыла!вдруг говорит она.
Конечно!горячо говорю я.Вечная любовьерунда! Никакая любовь не выдержит, если поить ее одной ртутью. Да-а. Как-то слишком четко все получилось! Чего неттого нет. Ни разу так не вышло, чтобы чего нетто есть! Уж не могла нам судьба улыбнуться или хотя бы усмехнуться!
«Хорошо говоришь»,зло думаю я о себе...
Я четко чувствую, что жив еще испуг: а вдруг она и вправду согласится, что тогда? Первый слой сомнений: она же замужем, зачем разбивать семью... Какая-никакая, все же семья. А какаяникакая? Слишком... спокойная? Но дело-то, если честно, не в этом. Просто я боюсь, что не продержаться нам с ней на таком высоком уровне, не суметь. В нас преграда.