«Ах,думаю,чертова контора, хоть бы она сквозь землю провалилась».
И потом ехал в трамвае и только все думал: «Скорей бы... скорей бы домой доехать... сразу под одеяло, тепло, и спать...»
И вдруг гляжу, пробирается ко мне этот Цагараев. Точно, ко мне. Становится рядом.
Конечно,говорит,теперь у нас скучно. Не то, что раньше.
А что раньше?
Ну-у! Раньше самодеятельность была, хор.
«Да,подумал я,прет довольно уверенно. Ну ладно, поддамся».
Ну и кто же пел в этом хоре?
Он помолчал, наслаждаясь минутой.
Ну, я пел.
Да?!
Точно... Спеть?
Давай.
И он запел. Тенором. Весь трамвай обернулся.
Вот. Это из «Волшебного стрелка». Теперь из «Тангейзера».
Он спел еще.
Неплохо.
Ну, пока.
Пока.
И теперь он со мной всегда так многозначительно здоровается, словно между нами какая-то тайна.
После работы мы сидим в закутке с Леней Мясниковым, математикой с ним занимаемся. Сквозь перегородку слышно, как там, в цеху, положили доски на стулья, высыпали домино. Ну, еще в обедпонятно, но так, после работы оставатьсяэто уже уму непостижимо! Шуршат костяшки, их двигают по кругу, мешают. И пошло щелканье...
Постепенно, по голосам, я узнаю всех четверых.
Ну, первый, конечно, Цагараев, лирический тенор.
ВторойАверкиев, маляр, вернее гальваник. Молчаливый человек. Войдешь к нему, из всех ванн испарения разноцветные, и он там витает, словно дух. А то вдруг явится в столовую с позолоченными усами.
ТретийПаленов. Я его мало знаю.
А кто же четвертый? Долго понять не мог. Голос знакомый... Так это Женя, герой дня! Тут я и обрадовался, что он так, принят, и огорчилсяуж неужели ничего поинтересней не нашел?
Защелкали.
Между прочим,говорит Паленов гальванику,ты что-то неважно мне сегодня кожух покрыл, местами хорошо, плотно, а местамипразднички... Я уж не стал говорить, доделал.
Умркп!после паузы непонятно отвечает Аверкиев.
Молчание. Снова говорит Паленов:
Шел я сегодня на работу под дождем, и вдруг из-за угла человек выскочил, в таком плаще блестящем, прям меня ослепил...
Я вроде думаю над задачей, а на самом делебольше слушаю. Я давно уже понял, что неправильно мне в первые дни казалось, что с душой у них совсем плохо, и ничего не интересно им, кроме... Нет, все у них есть. Только не сразу туда проникнешь, не сразу тебя примут. Ещеочень они не любят, когда называют их «простые люди»... «Это я-то простой? Ха-ха!» И действительно...
Некоторое время играют молча. Потом снова Паленов:
Приходит он ко мне, жизнерадостный, как древний египтянин. «А я, говорю, на тебя облокотился. Ты, вообще, великий музыкант все ломать». А он говорит: «Ну, понятно! Сколько кинули на жало? Стаканули стаканов шесть?» А я ему отвечаю: «Я вообще не пью. Помалу».
Я почему-то вспоминаю, как однажды шел по улице и вдруг вижу двух наших, стоят, навалившись друг на друга. И только когда ближе подошел, разобрал: они не просто навалились, а маленькими ракеточками, чуть видными, в бадминтон играют...
Паленов с Цагараевым проиграли. Паленов начинает его крыть. Вообще, Цагараева они не очень уважают. Особенно с того раза, как уехал их начальник цеха, а Цагараев сразу же прогулял, незаметно так, ловко. С тех пор они его не уважают. Больно уж примитивно среагировал на отъезд начальника. Тот уехал, а этот прогулял. Экая невидаль! Ты прогуляй, когда опасно, а так... Чушь какая-то, ерунда.
Нет, это не человек,говорит Паленов,у него хвост, а он...
Ну, ладно,защищается Цагараев,больно злой, так уж нельзя. Вон как высох, ничего не осталось.
А об твою морду... только котят бить,подумав, отвечает Паленов.
Они переговариваются, временами довольно грубо.
«Да,думаю я,вот такие вот люди... Вот такие... Вот такие... Но именно они и даны, чтобы мне жить, и работать, и дажелюбить...»
Проект «Подорожник»
Во втором классе Гавриил вдруг догадался до алгебры. Потом он кончил школус медалью, институтс отличием, и был распределен. Через год его назначили руководителем группы. Скоро его группа заняла первое место.
Поздравляем,говорили ему,поздравляем! И не только в смысле планаэто само собой! Главноелюди у вас какие! Лях, например! Знаете, что такое Лях? Совесть всего институтавот что такое Лях! А Рудник? А Новиков? В общем, поздравляем!
Гавриил слушал и радовался, потому что все это была чистая правда. И что работали. И что нарушений не было. И что в общественной жизниэто тоже верно. И если разобратьсяне так уж это мало! Но только скоро Гавриил вдруг стал замечать, что думает обо всех этих успехах с иронией. Такой уж у него был характервместе с успехами сразу же появлялось ироническое к ним отношение.
Особенно его вдруг начал смешить Лях. Ляхэто такой подросток, из тех, что потом говорят: «У меня была тяжелая юность». По всему лицу у него катались крутые желваки. Он очень любил резать правду-матку в глаза, но не знал ее, поэтому все время злобно молчал.
Его тяжелая юность проходила у всех на глазах.
Еще у Гавриила в группе работал инженер Новиков. Когда Гавриила только назначили, и он сидел и читал отчеты, не зная, что делать дальше: «Привет!сказал Новиков,что, ЛЭТИ кончали?»
Да,отозвался Гавриил.
И я,обрадовался Новиков.Закурить не найдется? Благодарствую.
Новиков закурил, пустил дым, и дальше продолжал уже тоном лучшего друга:
Да-а... Славное было времечко. Артоболевского помнишь? Как же, был такой професс, низы читал на третьем. Еще в шапке ходил на лекцию, и в галошах. Однажды, помню, студиоз один писал на доске, а старик рядом сидел. И вдруг протягивает свою ножку к доскепрямо в галоше,показывает на формулу и спрашивает: «А это у вас откуда?» А студиоз не растерялся, поднял ногу и в самый верх доски ткнул: «Вот откуда!»
Гавриил засмеялся. «Хорошие тут ребята,подумал он,веселые».
Вокруг шли разговоры, смех. Участвовать в этом Гавриил пока что не мог, но старался так сидеть, смотреть, так качаться на стуле, чтобы всем стало ясно, что он тоже человек с юмором. А потом пошла работа, и он уже и думать перестал о таких тонкостях. И только в самое последнее время стал замечать, как Новиков ходит по комнате, и то и дело горячится, и на лоб его заученно падает прядь, и он отбрасывает ее стремительным неискренним движением. И еще Гавриил заметил, что не может больше слышать эту историю о профессоре в галошах. А Новиков все повторял еевидно, вся вера его была в этой истории, и добро, и зло, и даже смысл жизни в сокращенной форме.
«А, знаю,вдруг вспомнил Гавриил,знаю я это все:
Неунывающий студент,
Рассеянный профессор.
Студентыгении, пора бы знать,
Зачеты трудные им надо сдать,
И если ты забыл билет,
То не забудь про шпар-га-лет!
Всем известно, что студенты
Редко платят алим-е-нты,
Всем известно, как они бедны!»
Гавриил это знал, и даже сам раньше был таким, но ему уже на втором курсе надоела эта постоянная бодрость, веселые восклицания: «Эх, пожрать бы!»хотя деньги у всех в общем-то есть; обязательное пользование «шпорами», шепот «ни бельмеса»даже если все знаешь; презрительные разговоры об учебе. И еще два неискренних, натужных состояния, которые называются «спорить по ночам до хрипоты» и «часами говорить о прекрасном».
Жить так не очень трудно, а зато как человек сразу же получаешься интересный, оригинальный, самобытный. Гавриил давно это знал и не любил, но в ту субботу все же пришел на вокзал. Новиков и еще несколько, одетые в грязные свитера и слишком рваные брезентовые куртки, сидели в центре зала на рюкзаках. Они кричали, звенели посудой, пели под гитарусловно опасаясь, что как только они замолчат, сразу же начнется над ними какой-то суд. Новиков увидел Гавриила и закричал:
Привет старому лэтишнику! Сюда, друже!
Сейчас,сказал Гавриил,только билет куплю.
Держите меня,закричал Новиков,он хочет брать билет!
А что этобилет?закричали остальные.
Билетпережиток проклятого капитализма!
Может, вы не были студентом, сознайтесь!
Услышав это, Гавриил улыбнулся, махнул рукой и сел на чей-то рюкзак. Скоро, опять же с криками и песнями, они сели в поезд и поехали. Ребята были начекуперрон на каждой станции просматривали, из вагона в вагон перебегали. Но все же контролер их поймал. Седой такой старик. Хороший. Не отпускает. И тут, не глядя друг на друга,один, второй, третийвсе вынимают билеты. Только у Гавриила не оказалось.