Рэпетируют те, кто нэ умэет играть, сказал чернявый; сказал вроде бы тихо, но слова ударились в стены, и стены словно завибрировали.
Определимся по ходу, добавил мужчина в очках и кивнул электрикам: Ну как, готово?
Человек за пультом«восьмиканальник», определил Михаилстал давать команды музыкантам, выстраивая звук. Это продолжалось минут десять. Второй человек, за магнитофоном, вынул из картонного футляра огромную бобину, вставил ее в штырь, провел ленту через лентопротяжный механизм, вдел в зажим на второй бобине, пустой. Чем-то пощелкал и поднял руку:
Готов.
Поехали! сказал мужчина в очках, и на магнитофоне щелкнула клавиша записи, бобины бешено закрутились.
Музыканты переглядывались растерянно.
Ну что вы?.. Сергей, отбой Пленка ведь тратится. У вас есть ведь эта про мерзость.
Давайте «Мерзость», отозвался Жора.
По команде Поехали!
Снова щелчок. Жора стал пощипывать струны своей «мусимы», изображая шаги крадущегося существа. А следом ударили барабанщик, басист, вступило пианино, и потек тяжелый ритм-энд-блюз.
Жора запел:
По улице шла мерзость,
И не видна в толпе.
Одета ли по моде?
Одета ли как все?
Текста было мало, но песня длинная, с протяжными проигрышами, гитарными запилами, взрыдами скрипки Михаил кивал и неслышно подстукивал ногой. Андрей и Витя смотрели на музыкантов кривясьим по вкусу был другой стиль.
Отлично! сказал мужчина в очках, когда магнитофон щелкнул и бобины перестали вращаться. Поехали дальше.
Эту надо перепеть, сказал Жора. Накосячили.
Сереж, слухани, как получилось.
Человек за магнитофоном жихнул бобинами. Послушал в наушниках и ответил:
Акустика не очень, но в целомпойдет.
Можно нам послушать? встрял басист.
Потом послушаем, парни Продолжаем. Про канарейку давайте. Отличная баллада.
О, канарейка! встряхнулся развалившийся на сиденье чернявый. Это тэма моя.
Аркаш, ты пока отдохни Пишем?
Пишем, как-то затравленно согласился Жора.
На этот раз ритм-энд-блюз был подинамичнее. Скрипка вступила сразу, пианист рассыпал гаммы. Несоответствие жестких электрогитар и скрипки с клавишами скребло, как наждачка, и в то же время завораживало.
Сладко поют канарейки,
Хозяинлюбитель пения,
стал чеканить Жора,
Нам слушать ваши трели,
Пожалуй, не хватит терпения.
Для них и солнце
Всего лишь желтое пятно
На фоне дня.
Сквозь запотевшее стекло
Напоминает цвет рубля-а
Ну как? шепнул Михаил, когда песня кончилась.
Это уже получше, с видом предельного сноба покачал головой Андрей.
А вы что, никогда «Россиян» не слышали?
Может, и слышали. Но это не то, на что надо равняться.
Равняться надо на мавзолей, сострил Витя и снова смутился.
Четыре песни записали с первого раза. Видно было, что музыканты много раз их играли, знали свои партии до последнего аккорда.
Так, похлопал в ладоши мужчина в очках. А теперь мы сделаем вот что: вы играете следующую песню, но она не идет. И тут скрипит дверь и входит Аркаша Аркаша, ты где?
Здэсь Аркаша. И он выскочил из-за трибуны с еще более раскрасневшимся лицом; за ним следомпианист.
Аркаша, мы ж договаривались, в голосе очкастого послышались досада и раздражение. После записи выпьем.
Для Аркаши, Рудик, пэть и питьсинонимы!
Майк, чего он так понтуется? спросил тихо Витя; Михаил пожал плечами:
Одессит.
Человек в очках, которого, как оказалось, звали Рудик, быстро успокоился и продолжил:
Вы играете, но не клеится. И тут входит Аркаша Нужно придумать небольшой диалог. Он говорит типа того, что: а вот давайте я вам покажу, как надо. И вы даете стране угля Аркаша, что ты будешь исполнять первым номером?
Аркаша вроде как призадумался, но через мгновение вздернул брови:
А мы в Лэнингрэде? Я тэк понимаю? Нэ ошибаюсь?
Не ошибаетесь, хмыкнул Андрей.
Тэк сам бох велэл пэт про Лэнингрэд! Вот эту Стал постукивать ногой по сцене, отбивая ритм, и запел уже без всякого одесского выговора, но на мотив, напоминающий «Мурку» или что-то из ее разряда: Над моим городом луна сегодня светит
Музыканты попытались подобрать мелодию.
Давайте блатное спрячем, остановившись, сказал Жора. Пусть это будет такой усталый марш. И сыграл пару тактов.
Я не против, сказал Рудик. А ты как, Аркаша?
Можно попробовать. Будэт капля блата и вэдро лирыки!
Сыграли один куплеткое-что получилось.
Так, а теперь репризу, руководил Рудик. Ну, диалог.
Тут пришлось поломать голову
А у вас есть враги? спросил Аркаша музыкантов.
В смысле?
Враги, конкурэнты?
Да нет
«Земляне», вспомнил барабанщик. Они у нас песню украли и поют теперь на концертах своих.
А вам это нэ нравится?
Ну да
Аркаша стал быстро ходить по сцене, соображая. Качал висящую руку.
Давайте тэк Вы играете, и тут прихожу я. Ты, кивнул на Жору, говоришь: кто нам мешает? Я говорю: ЯАркаша Северный. Здэсь рэпетирует всемирно известный ансамбль «Земляне»? А ты говоришь: нет, мы «Россияне». Я говорю: о, вас-то я и ищу. И мыбахаем. А, как?
Жора флегматично пожал плечами:
Ну давайте Только я скажу: мы не «Земляне», мы одна восьмая частьмы «Россияне».
Так дажэ лучше! Погнали!
Но ни с первого, ни со второго раза этот диалог записать не получилось. То скрип якобы дверидля этого гнули микрофонбыл слишком сильный, то Жора сбивался, то Аркаша. Наконец звуковик остался доволен, и зазвучал усталый марш, потом густой, с хрипотцой баритон:
Над моим городом луна сегодня светит,
Видны, как днем, ладони старых площадей.
И я иду, меня никто, никто не встретит,
А лунный свет заставил вспомнить вновь о ней.
Луна Исакий будто вновь позолотила,
В волшебном свете разведенные мосты.
Прошли года, пускай она меня забыла,
Но этот городсовершенство красоты.
Прох-ходочку! крикнул Аркаша, и пианист, будто они заранее договорились, выдал пронизывающее душу соло.
В сиянье золота на Аничковом кони,
Блистает золотом Суворов над Невой,
И как живые стали юноши Фальконе,
А тень Фальконе будто следует за мной
После этой песни дело пошло живее. Аркаша в общих словах объяснял музыкантам, как и что играть, махал здоровой рукой человеку за магнитофоном:
Включай, Серый!.. Перенесемся в Москву. Песня про печаль.
Ночь тьмой окутала
Бульвары и парки Москвы,
А из Сокольников
Пьяненький тащишься ты.
Денег нет. Мыслей нет.
Машины уносятся вдаль.
И, как всегда, со мной
Пьяненькая печаль
Пьяненькая печа-аль,
Пьяненькая печа-аль
А теперь очень грустная песня про несчастных, но коварных женщин, которых немало в наших больших городах «Бомжихи».
Эх, у вокзала шляются бомжихи,
Жаждущие выпить и поспать,
Голосом охрипшим очень тихо
Предлагают время скоротать
А слэдующей пэсней, Аркаша вновь переходил на одесский говорок, хочу вспомнить своего парижского друга Алёшу Димитриевича. Поехали, «Рэссияне»!
А я милого узнаю а по походке,
Он носит, носит брюки галифэ,
А шляпу он носит он панаму,
Ботиночки он носит а «Нариман».
А шляпу он носит он панаму,
Ботиночки он носит «Нариман»
Песня о конце гражданской войны!
Четвертые сутки пылают станицы,
Потеет дождями донская земля.
Не падайте духом, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
А где-то лишь рядом проносятся тройки,
Увы, не понять нам загадочных лет,
по лицу Аркаши скользнуло замешательство, словно он забыл слова, но вступил со следующей строкой вовремя:
Не падайте духом, поручик Голицын,
Корнет Оболенский, налейте вина.
Когда песня закончилась, мужчина в очках заметил:
Так и не хочешь комиссаров вставлять. А такой ведь образ: «А в комнатах наших сидят комиссары, и девочек наших ведут в кабинет».