Домой не хотелось. После работы хотелось гулять по университетскому парку в тени вековых деревьев, разговаривать с белкой. Главное здание университета поражало своей монументальностью,огромное, белое, с величественными колоннами портиков, в неоклассическом стиле. Простор, свет, высота. Бесконечные коридоры, большие аудитории, лектории классического типа с кафедрой внизу и возвышающимися рядами для слушателей. Портреты учёных на стенах, торжественные лестницы, как в Эрмитаже, пространство, напитанное многослойной памятью. Можно было принюхиваться к аромату этой памяти, раздвигать её, как лепестки цветка, определятьвот эта тонкая и при этом сильная линиядух промышленного подъёма конца 19 в. А вот предшествовавший основанию университета образ, живший в коллективном научно-пространственном воображении: образ российского института, удалённого от центра города, автономного, представляющего собой целый институтский городок, наподобие Оксфорда или Кембриджа.
В этих слоях-лепестках памяти, растворённой в воздухе парка, запахе университетских коридоров, я видела своего молодого дедушку, который учился в этом вузе много десятилетий назад, а потом каждый год ездил сюда на встречу однокурсников и продолжал ездить на эти встречи и в те годы, когда я там работала, хотя ему было уже за восемьдесят и университет был на другом конце города; видела своего отцабольшого учёного, который учился здесь же, а потом работал и продолжает работать, был деканом одного из факультетов, директором научных институтов при этом вузе; видела свою мать, которая давным-давно, после окончания филфака ЛГУ и аспирантуры, работала здесь преподавателем английского языка. Все они были молоды, в разные годы, в разные десятилетия, и ходили по университетскому парку под вековыми деревьями, среди величественных старинных корпусов.
4
После окончания аспирантуры, перед тем, как устроиться в этот технический вуз, я некоторое время работала обнажённой натурщицей в художественном училище и получала максимум десять тысяч рублей в месяц. Добрые студенты-скульпторы сделали мне специальный загончик в мастерской, и там я в перерыве между занятиями спала. Мои коллеги-натурщики, с которыми мне иногда доводилась сталкиваться, в основном были спившиеся, полубичующие люди или пенсионеры. Рядом со мной ставили обогреватели, я сидела голая в какой-нибудь хитроумной, вычурной позе, от которой ломило всё тело, и слушала в наушниках аудиокнигурассказы Платонова. Текст шёл в своем темпе, и я не могла его замедлить, вникать в каждое предложение, как при чтении глазами, голос чтеца навязывал мне свою скорость, заставлял пытаться синхронизироваться с ним. Из-за этого у меня возникало впечатление, что я слышу нечто невероятно прекрасное, но оно ускользает. Я его не могла схватить за хвост, успеть в него вдуматься. Это было очень сильное, интересное ощущение.
В те годы, что я работала в вузе, зарплата на полную ставку ассистента была порядка пяти тысяч, но полная ставка у меня была не всегда, был и длительный период, когда у меня была четверть ставки, и зарплата была 1400 рублей. Преподавать я ездила почти каждый день через весь город. Вначале я любила преподавать (ещё в аспирантуре я семестр вела занятия у студентов журфака СПбГУ, в качестве педагогической практики, и мне это очень нравилось), но быстро начали накапливаться усталость и ощущение бессмыслицы. Интереснее всего было преподавать первокурсникам-физикам, у которых ещё не сформировалось предубеждение против философии. С магистрами было труднее, но я тем не менее старалась дать им всё, что я могла. Понятно, что если человек работает за 1400 или за 5000 рублейон это делает не ради денег. Журнал давал ещё немного (12 тыс.), но в целомконечно, это просто была попытка не выпасть окончательно из Академии, дать себе шансы на возвращение к диссертации, на восстановление той жизненной линии, которая была уже сломана. Это была попытка вцепиться в Будущее, не потерять его навсегда, замедлить ход времени, отсидеться, собраться с силами, понять, что делать дальше, залечить раны в тихом, безопасном месте, в котором есть Дверь.
Дверь в будущее. Небольшая, узкая, только бочком можно пройти и наклонив голову, но всё-таки Дверь. Да даже если и маленький совсем лазтакой, что только на четвереньках можно проползти или вовсе по-пластунски,всё равно это Дверь, это Надежда. Люди и не через такое проходили. Люди проходили через малюсенькую щель, через замочную скважину, через поры в стене. Надо смотретьесли всё глухо, четыре стены, ты и больше ничегоможет, где-то есть в стене дырочка полмиллиметра. И если естьты можешь думать, что, быть может, однажды ты сможешь пройти сквозь неё, и тебе будет легче от неё в твоих четырёх стенах. А ещё: все стеныэто пена, и вообще все вещи. В Будущее есть Дверь. Но хочу ли я в будущее? Может быть, я хочу туда, куда нет двери и быть не может? Дверь в Будущееэто так, временное успокоение, якорь для внимания, объект для медитации, но не более того. Дверь в Будущееэто как таблетка феназепама. А на самом деле мне туда не надо. Мне не надо входить в эту Дверь. Мне надо пройти сквозь стену в совсем другое место. Надо залечить раны, приложить руку к стене и почувствовать, как она медленно плывёт. Войти в неё, в зыбкую пену стены, ослабить натяжение связей внутри неё, увидеть, какая она на самом деле мягкая, текучая, сквозная, и пройти туда, за неё.
Лет до 22-х я предполагала, что буду заниматься философией и останусь преподавать её в Университете, где я училась. Так вполне могло сложиться: на кафедре меня ценили, университет я закончила с отличием, поступила в аспирантуру. Но некоторым образом, по причинам экзистенциального характера, всему этому не суждено было сбыться, и я надолго выпала из жизни. Ещё с подросткового возраста я осознавала себя поэтом, с семнадцати лет печаталась и выступала со стихами, но в студенческие годы я думала, что одно другому не мешает, и я могу быть поэтом и профессионально заниматься философией одновременно. А потом я оказалась в полной растерянности и психологической неспособности изменить ситуацию, хотя казалось, что формально все возможности у меня были. Это было что-то вроде выученной беспомощности, полной утраты ориентации в пространстве жизни, жуткой потерянности, когда весь ресурс расходовался просто на выживание, а занятия академической наукой казались роскошью, требующей более сытой и спокойной жизни, чем я могла себе позволить.
Я поступила когда-то на философский по велению сердца. Поступила потому, что ещё когда я была ребёнком, мне явилась София, и я полюбила её.
Почему я забросила диссертацию? Проблема была комплексная. В 22 года я сильно заболела не до конца понятно чем и почемупоражение мозга, повлёкшее за собой что-то вроде синдрома хронической усталости, также в тот момент сильно пострадали мои когнитивные способностия не могла читать тексты, концентрироваться, запоминать информацию. Я пыталась делать это через силу, но сразу начинало пахнуть гарью, вроде как от перегоревшей проводки. Всё это было сопряжено с драмами в моих личных отношениях, моментально забирающих все силы, которые могли пойти на восстановление. Моих ресурсов едва хватало на поэзию,и это было чудом, что я ещё могла писать стихи, концентрироваться для моментальной сверхсильной вспышки, а потом продолжала ходить полутрупом. Кроме того, как только в этом моём состоянии я пыталась заняться диссертациейя сталкивалась с тем, что не понимаю, что мне делать и зачем, как писать этот текст и чем он должен в итоге быть. Мне не удавалось его «увидеть». Я не хотела и не могла просто компилировать научную традицию, как это обычно делают диссертанты, не могла пересказывать чужие мысли или изучать какие-то дико скучные для моего темперамента вещиисторию того или иного понятия у того или иного философа. Меня безусловно посещали философские мысли, они были как искры или вспышки, и совершенно не могли быть развёрнуты в огромный текст, написанный академическим языком. Я не могла писать неподлинное, выжимать из себя плоскость. Если бы ко мне пришла такая долгая мысль, которая требовала бы именно формы диссертации или хотя бы допускала бы еёя бы обязательно её написала, но такая мысль не приходила, приходили отдельные вспышки-озарения или где-то издалека просматривалось очень смутное и неоформленное пока целое, и разглядеть его пристальнее, увидеть детали, понять, как разворачивать его в пространстве и времени пока не получалось. И когда я начинала писать диссертациюмне казалось, что я лгу, и я останавливалась и говорила себе: попробую это сделать завтра, и это завтра длилось годами. У меня не было темперамента кабинетного учёного или компилятора научной традиции, я хотела сделать что-то, что будет нужно Софии, но не понимала как, не понимала, куда двигаться в философии, и в результате не могла выполнить довольно простую формальную задачу, которую смогли выполнить в том числе и те, кто никогда Софии в глаза не видел и ни одна философская мысль никогда не приходила им в голову. Скорее всего, если бы я много работала и активно читала современные философские тексты и постоянно пыталась на практике выстроить свою траекторию в мире современной философиия бы смогла это сделать, смогла бы понять, как двигаться в философии так, чтобы это было для меня органично, но у меня не было тогда внутреннего ресурса на это, я была предельно психически истощена, я еле выживала. И я всё думала: появится ресурс, и я смогу сориентироваться на местности, пойму, как двигаться в философии, защищу диссертацию, восстановлю научную карьеру, но ресурс не появлялся, весь расходовался на выживание. Только поэзия каким-то чудом всё ещё была со мной.